Посредством все той же диалектики, которая послужила к прославлению рю Барбет и залила кровью Париж и Францию, «воля к господству» английских захватчиков и университетских честолюбцев облекалась теперь идеологией вечного мира. Но для английских баронов, как и для простых ратных людей, война на континенте была и осталась прежде всего средством личного обогащения. Ланкастеры и старались их удовлетворять в крайнюю меру возможного. С самого начала они всю военную и полицейскую власть в «унаследованной» ими Франции сосредоточили в английских руках; в гражданском управлении бальи, т. е. губернаторы провинций, также были, как правило, англичанами. И не только потому, что так было вернее: каждое назначение, военное или гражданское, означало определённый доход. В частности, в гарнизонах выкуп, который население платило за свою охрану, поступал в личную собственность английских комендантов. Создавалось даже множество фиктивных должностей, по которым ничего не требовалось делать, кроме как получать содержание. Каждый английский начальник стал, таким образом, получать одновременно по всевозможным статьям. Английское казначейство при всём этом не тратило больше ни копейки: Ланкастеры окончательно перевели войну на самоокупаемость, все расходы по содержанию «союзных» английских войск и по ведению войны против дофина несло отныне французское население. «Парижский Буржуа», в самом деле поверивший, что бургиньоны «навечно» отменили все налоги, пишет с горечью: «Теперь этих адских псов, т. е. налоги, опять спустили на бедных людей, которые не знали, с чего им жить». И при Ланкастерах весь государственный бюджет занятой ими Франции стал целиком и без остатка уходить на военные нужды.
Не прекращавшиеся конфискации в свою очередь обогащали англичан. В Нормандии почти всё французское дворянство эмигрировало, не желая оставаться при английской власти: все его земли были конфискованы и розданы англичанам, а немногих оставшихся богатых наследниц насильно выдавали замуж за англичан. Вслед за французскими бургиньонами англичане получали теперь дома в Париже (где всего за эти годы их было конфисковано 1200) и по мере распространения Ланкастерского режима получали все новые поместья в новых провинциях в таком количестве, что Ланкастерам пришлось особыми декретами обязывать их следить за состоянием полученных ими замков и производить там необходимый ремонт.
Юридическим оправданием для конфискации и прочих мер репрессивного характера служило именно провозглашение «конечного замирения королевств Французского и Английского»: с точки зрения англо-бургиньонов люди, сопротивлявшиеся новому режиму, были уже не военными противниками, а бунтовщиками. Едва став «регентом королевства Французского», Генрих V начал уже действовать в соответствии с этим, приказав повесить перед стенами сопротивлявшейся цитадели Монтеро взятых в плен сторонников дофина. При взятии Мо пленным рубили головы, а местных монахов, принявших участие в обороне, Кошон приказал отвести в Париж и скованными посадить в подземелье, где большинство из них и погибло; «забыл он, что естественный закон повелевает каждому сражаться за Отечество», – отмечает по этому поводу монах из Сен-Дени, сам когда-то сочувствовавший бургиньонам.
Подведя некоторую фикцию права под английскую завоевательную войну, университетские идеологи дали англичанам повод вешать противников, и это было новшеством; французскую же землю англичане при этом выжигали почти так же, как прежде. Если верить Жувенелю, сам Генрих V говорил: «Не бывает войны без пожара». Во всяком случае, какими бы титулами его ни украшали, он продолжал чувствовать себя во Франции завоевателем. Для Ланкастеров Франция оставалась чужой страной, от которой, если её нельзя было проглотить целиком, они старались урвать что возможно; именно это Генрих V, умирая, завещал своему брату герцогу Бедфорду, назначая его регентом для Франции: стараться захватить всю страну, но в особенности держать и ни в коем случае не выпускать из английских рук Нормандию.
