В этой части Франции, не знавшей крестьянских восстаний, отношения между дворянами и крестьянством были ещё очень близкими, как они оставались близкими во многих местах и в последующие века. Жан де Жуэнвиль рассказывает о своём двоюродном брате Жоффруа де Бурлемоне, который сказал ему, когда он уходил в крестовый поход: «Смотрите, чтобы вам вернуться как следует; всякий рыцарь, будь он богат или беден, покроет себя срамом, если вернётся сам, а малый люд Господень, пошедший с ним, оставит в руках сарацин». О патриархальности отношений Бурлемонов с их крестьянами – «малым людом Господним» – свидетельствует и завещание Жана де Бурлемона, написанное в 1399 г.: он отказывал в нём 2 экю священнику Домреми, 2 экю детям учителя школы в Максе, называя их поимённо – Удино, Ришар и Жерар, – и завещал своему сыну не брать с крестьян Домреми оброк в две дюжины гусят в год, «если они могут в достаточной степени доказать, что я их в этом отношении как-либо обидел». Жена его сына, последнего мужского представителя рода, сама принимала участие в крестьянских праздниках под знаменитым деревом, стоявшим на земле Бурлемонов в дубовом лесу, что над дорогой на Нефшато («этот лес виден с порога дома моего отца – до него нет и полмили»…). Надо думать, что эти традиции поддерживала и Жанна де Жуэнвиль. Между семейными воспоминаниями Жуэнвилей и народной памятью не было барьеров.
В одну из самых патетических минут Жаннетта помянет Людовика Святого и вместе с ним помянет «святого Карла Великого». Не канонизированный Римской Церковью Карл Великий был, безусловно, канонизирован сознанием всех народов, которыми он правил; и рядом с ним в народной душе стоял образ его паладина Роланда. После Ренессанса Франция начисто забыла Роланда, променяв его на порой столь же легендарных героев Тита Ливия и Плутарха. Но в XV веке Роланд, рыцарь, беззаветно преданный Богу, свою жизнь посвящающий защите христианского народа и просветлённо принимающий смерть от предательства, был высшим выражением подлинно французского патриотического идеала. Почти не было города или даже деревни, где в ратуше, у ворот или у главного колодца, в живописи или в скульптуре не был бы изображён бой под Ронсево.
Давно замечено, что изустная народная летопись часто бывает прочнее той, которая сохраняется в книгах. Но не следует также думать, что французская деревня XV века ничего не читала. Одна из крёстных матерей Жаннетты, Жанна Тьесселен, прямо говорит про себя, что читала рыцарские романы. И вообще были-же в деревнях грамотные люди. У отца Жерсона имелись книги. В стихотворении Кристины Пизанской одна крестьянская девочка говорит другой: «Ты ведь знаешь, что у твоего отца много хороших книг о стародавних временах». Что это могли быть за книги? Те же мемуары Жуэнвиля, та же «Песнь о Роланде», может быть, «Ланселот в прозе» – легенда о Галааде, рыцаре-девственнике, который посвятил себя Богу, питается одним причастием и вступает в бой со всей неправдой мира.
Долгими зимними вечерами, когда старшие и дети собирались поочерёдно у кого-нибудь из соседей, Жаннетта могла слышать за прядением или за вязанием не только изустные рассказы, но и чтение о «стародавних временах», если тут оказывался грамотный человек.
Жаннетта была совсем необразованной маленькой девочкой. Но исключительная личность тем и исключительна, что она по одному отрывку, намёку, символу способна уловить всю сущность. Идеалы, насыщавшие воздух старой Франции, Жаннетта впитывала всем своим существом. Эти идеалы она сделала своей собственной жизнью. Она действительно будет жить причастием и действительно никогда не будет мириться ни с какой неправдой.
При чтении, в частности, «Наставления» св. Людовика его дочери поражает не только смысловое, но местами и буквальное совпадение с тем, что через полтораста лет говорила Жаннетта: ей сами собой приходят даже те же выражения и обороты свежего, меткого и образного средневекового французского языка, которым она, кстати, умела пользоваться с непревзойдённым совершенством. Происходит словно диалог. Король говорит своей дочери: «У вас должна быть воля не делать смертного греха ни за что, и лучше дать себя разрезать на куски и дать вырвать из себя жизнь в мучениях, чем сделать ведением смертный грех». И через полтораста лет Девушка отвечает перед Руанским трибуналом: «Правда, если даже вы прикажете рвать меня на куски и вырвать душу из моего тела, – да и тогда… я послушаюсь только Бога, и Его повеления я буду исполнять всегда… Да не будет никогда угодно Богу, чтобы я когда-либо была в смертном грехе, и да не будет Ему угодно никогда, чтобы я совершила уже или совершила бы ещё такие дела, которые бременем легли бы на мою душу!»
