«Так вот: я, Жан де Нуйонпон, я обещаю тебе, Девушка, что с Божьей помощью я проведу тебя к королю».
Он спросил её, когда она хочет ехать. Она ответила: «Лучше сегодня, чем завтра, лучше завтра, чем позже». Не теряя времени, Нуйонпон начал действовать. Он сговорился с Бертраном де Пуланжи, который тоже до её ухода знал её семью в Домреми и, кроме того, присутствовал при её первом свидании с Бодрикуром (почти в тех же выражениях, что Нуйонпон, Пуланжи отмечает: было что-то «воодушевляющее в её голосе»). Теперь их было уже двое, чтобы вести её к королю.
Нуйонпон спросил её, думает ли она ехать в своей одежде крестьянки. Она ответила, что оденется мужчиной.
Другого решения она принять не могла. О ней уже достаточно знали, а пробираться ей предстояло тайком по бургиньонской территории. И помимо этого, женский костюм XV века не предусматривал панталон, вообще ничего под юбкой. Ездить верхом в таком виде было для неё немыслимо. Мужчины кроме кальсон носили chausses – длинные штаны в обтяжку, облекавшие всю ногу со ступнёй (сапоги надевались прямо на них).
Нуйонпон на свои деньги купил ей одежду, какую носили пажи. Число людей, веривших в её призвание, росло: какие-то вокулёрские жители, сложившись, купили ей второй такой же костюм.
Когда она пришла к королю, на ней были куртка, штаны, короткая шерстяная юбочка до колен и круглая шапочка, всё чёрного цвета (цвет, кстати сказать, случайный, – в данном случае она взяла то, что ей давали, а сама, напротив, любила светлые и яркие цвета).
Штаны прикреплялись к куртке посредством шнурков с крючками, по паре крючков на каждом шнурке; их продевали в особые отверстия куртки. Обычно носили от б до 10 пар крючков. Но Жанна желала иметь полную гарантию против всех неожиданностей и всегда требовала, чтоб у неё было 20 пар.
Исследователь Адриен Арман постаавил опыт: продолжительное время он носил средневековые chausses на 20 крючках. По его словам, он так никогда и не понял, как она могла управляться с этим множеством шнурков и крючков.
Она остригла волосы «под горшок», тоже как у пажей или у францисканок.
Принимая вид мальчика, она руководствовалась ещё одним соображением, которое она впоследствии высказала дамам, занимавшимся ею в Пуатье: находясь постоянно среди мужчин, она не хотела всё время напоминать им о том, что она девочка.
«Я неизбежно должна была сменить свою одежду на мужскую… И раз я сделала это для того, чтобы служить Господу, я не считаю, что поступила плохо. Эта одежда не обременяет моей души!» А так как она, по всей вероятности, имела некоторое представление о житиях своих небесных подруг, то это тем более не должно было её смущать: о св. Маргарите в «Золотой Легенде» рассказывается, что она убежала из дому, «остригши волосы и переодевшись мужчиной».
Лассар, постоянно наезжавший к ней из Бюре, и вокулёрский житель Жак Ален заняли денег и купили ей коня. Они не остались внакладе: Бодрикуру пришлось в дальнейшем признать целесообразность этого расхода, и он возместил его из казённых средств.
Множество современников говорят в один голос, что она ездила верхом с необыкновенной лёгкостью и грациозностью. Нет сомнения, что верховой езде она постаралась научиться ещё у себя дома: в этих местах крестьянские девушки и даже девочки 13–14 лет запросто ездят верхом ещё и теперь, а у её отца были лошади.
Странная вещь: о её духовном облике мы имеем огромный материал – протоколы её допросов, её письма, множество свидетельств современников. А её физический облик остаётся скрыт каким-то туманом. Мы имеем портреты, притом чрезвычайно реалистические, чуть ли не всех сколько-нибудь значительных её современников – и ни одного подлинного её изображения, как не осталось от неё и никаких материальных реликвий, ни одного предмета, о котором можно было бы сказать суверенностью, что он ей принадлежал (даже чёрный волос, хранившийся в печати её письма городу Риому и, может быть, выпавший у неё, – и тот пропал неизвестно как в уже недавнее время). Несколько подписей, сделанных ею в дальнейшем, когда она довольно скоро научилась писать своё имя (прямые непослушные буквы, по-детски старательно выведенные) – это самое «материальное», что от неё осталось. Между тем известно, что её изображения существовали при её жизни, притом в немалом количестве; но «сама я никогда их не заказывала» и, стало быть, никогда не позировала никому. До нас же из этих изображений не дошло почти ничего, и то немногое, что дошло, не воспроизводит её действительные черты. Изображения сделаны по большей части людьми, про которых достоверно известно, что они никогда её не видали (как нотариус парижского парламента Фокемберг), и она неизменно является на них с длинными распущенными волосами, к тому же чаще всего белокурыми.
