Очень возможно – это предположение высказал Симеон Люс, – что относительно дат для неё играло роль одно соображение, одновременно и мистического, и личного порядка. 25 марта, по случаю совпадения Благовещения и Страстной пятницы, должны были состояться грандиозные торжества у одной из величайших святынь Франции – чудотворной статуи Божией Матери в Ле-Пюи. Там, в историческом центре Франции, в центре очага сопротивления, сотни тысяч паломников поклонялись древнему изображению, «чёрному, но прекрасному». Церковь знала, что это изображение более древнее, чем само христианство, и приписывала его пророку Иеремии; в действительности – что, в конце концов, тоже впечатляет – этот прообраз Девы Марии был местным, галльским изображением Великой Матери. В истерзанной стране люди с рвением, может быть, доселе небывалым тянулись к кроткой Царице Небесной; до нас дошли рисунки XV века, изображающие людские толпы под покровом Богородицы. Арманьяки и лично Карл VII особо чтили Божию Матерь в Ле-Пюи как «свою» святыню – об этом свидетельствуют документы о многочисленных принесённых ей дарах. Уже в предыдущем году (1428-м) при подготовке паломничества было указано, «чтобы все молились Богу и Божией Матери о прощении и милости для спасения их душ и чтобы Бог положил конец войнам и бедствиям». И среди четырёхсот тысяч или полумиллиона паломников, направлявшихся в марте в Ле-Пюи, находилась родная мать Жанны. Такое путешествие в такое время невозможно было предпринять внезапно: Девушка, конечно, знала о нём заранее. И думала, вероятно, что решительный перелом произойдёт в те самые дни, когда всё это людское множество, и её мать в том числе, будет молиться о мире.
Тем временем, пока дело не двигалось с места, она каждый день по крутым улицам, которые ползли вверх по склону горы и кончались лестницами, поднималась в часовню замка, чаще всего – к ранней обедне. Она исповедовалась теперь по два раза в неделю: то у настоятеля городской церкви Жана Фурнье, то у настоятеля часовни в замке Жана Колена (этот последний впоследствии сказал про неё: «совершенная христианка»).
Часто она спускалась в крипту – совсем маленькую нижнюю часовню, расположенную под главной. Под низким сводчатым потолком, между тремя колоннами всё-таки светло благодаря четырём окнам, расположенным над уровнем земли, и, вероятно, здесь обычно не бывало никого. Один мальчик, Жан ле Фюме, прислуживавший в часовне замка и впоследствии ставший священником в Вокулёре, подсмотрел, как она тут «молилась на коленях перед Пресвятой Девой, то пав ниц, то подняв лицо». Он стал говорить, что эта девушка – святая. Молва не замедлила распространиться.
Леруайе был каретником, и по самому роду его занятий через его дом должно было проходить немало людей. Без сомнения, многие начинали теперь заходить к нему под каким-нибудь предлогом, а то и без предлога, специально для того, чтобы посмотреть на эту девушку. Как рассказывает Обер д’Урш, один из тех, кто знал её в Вокулёре, всем она говорила одно и то же: «Хочу идти к королю… Хочу идти к королю и хотела бы иметь спутников в дорогу». В старом гнезде Жуэнвилей, овеянном ещё не очень давними воспоминаниями о крестовых походах, люди начинали верить, что в самом деле «Бог того хочет». Семнадцатилетняя девочка одерживала свои первые победы. «Она говорила очень хорошо, – отмечает д’Урш, – я хотел бы иметь такую дочь, как она!»
Однажды она встретила арманьякского офицера Жана де Нуйонпона, бывавшего незадолго перед тем в Домреми и знавшего её семью.
Это был человек лет тридцати, родом из Меца (отчего ему иногда давали кличку «Мецский»). Принадлежа к мелко му дворянству, он с ранней молодости воевал под знамёнами французской монархии и к концу 20-х годов, хотя и не был ещё рыцарем, стал играть довольно заметную роль в арманьякском «бастионе» на берегах Мёза.
Он явно был уже заинтересован этой девушкой, о которой теперь говорили по всему городку. По его словам, он спросил её:
«Что вы тут делаете? Что же – все мы так и станем англичанами?»
Она его прервала:
«Я пришла сюда в королевскую палату сказать Бодрикуру, чтоб он провёл меня или велел провести к дофину. Он не верит ни мне, ни моим словам. А я должна быть у дофина до середины поста – хоть бы мне пришлось для этого истереть ноги до колен. Ни короли, ни герцоги, ни дочь короля Шотландии – никто на свете не спасёт королевства французского, которое не получит помощи иначе, как через меня. Я предпочла бы прясть на глазах у моей матери, это для меня совсем непривычное дело, но я должна идти, должна сделать это, потому что так угодно Господу моему».
«Кто твой господин?» – спросил Нуйонпон. («Messire» означало «Господь», могло означать и просто «господин».) Она пояснила: «Бог».
Было что-то «воодушевляющее в её словах», – говорит Нуйонпон, – «меня охватывала такая к ней любовь, которая, мне кажется, была Божьей». Он подумал, взял её руку, вложил в неё свою, как делали вассалы, присягая своему сюзерену, и сказал:
