О её внешнем облике мы знаем лишь из немногих отрывочных упоминаний современников. Красивая, хорошо сложена, высокая грудь, привлекательное лицо – так говорят люди, видевшие её постоянно и близко. Грефье де ла Рошель упоминает её чёрные волосы. Итальянец Филипп Бергамский, писавший во второй половине столетия со слов людей, которые видали её при дворе, подтверждает, что она была черноволосая. Он же говорит, что она была небольшого роста. На основании данных сохранившегося счёта за одежду, заказанную для неё герцогом Орлеанским, А. Арман довольно правдоподобно определяет её рост в 1,57-1,59 метра. Более чем вероятно, что апокрифическое «пророчество Энгелиды», составленное о ней в период её самых блестящих успехов, приводит её действительные приметы; если это так, то у неё была короткая шея и большое родимое пятно за правым ухом. Выглядела она очень юно – почти все современники дают ей не больше того возраста, в котором она была на самом деле, а д’Олон, в течение полутора лет видевший её почти каждый день, полагал, что в 1429 г. ей было лет шестнадцать.
Особенно часто люди, рассказывая о ней, упоминали мягкий женственный голос. По-видимому, это особенно запоминалось в ней.
Итак, Нуйонпон действовал вместе с Пуланжи. Они давили на Бодри-кура, который представлял, как-никак, королевскую власть: необходимо было получить хотя бы пассивное его согласие.
Совсем её игнорировать становилось для Бодрикура всё трудней и трудней. Однажды он ворвался в дом Катрин Леруайе вместе со священником Жаном Фурнье. Застав там Девушку, священник вооружился епитрахилью и обратился к ней со словами:
«Если ты благо – подойди, если зло – отойди».
Она подошла к нему, встала на колени и сказала:
«Я не боюсь, потому что я пришла по повелению Божию».
Но ей было обидно. Катрин Леруайе, описавшей нам эту сцену, она сказала потом, что этот священник, у которого она исповедовалась, мог бы не прибегать к столь крайним мерам. В то же время у неё было впечатление, что и после этого опыта Бодрикур не желал её знать.
Из одного – весьма тёмного – места обвинительного акта можно заключить, что Бодрикур однажды поставил ей также вопрос, вообще интриговавший весьма её современников: думает ли она когда-либо выйти замуж и иметь детей? Понять, что она ему на это ответила, очень трудно потому что её ответ прошёл через тройное искажение: сначала Бодрикуром, который всё понял превратно, затем какими-то враждебными ей «свидетелями», которые будто бы слышали об этом от Бодрикура, и наконец руанскими судьями. Дав обет девственности, она, конечно, могла ответить только, что замуж она не выйдет никогда. Но к этому она, может быть, добавила что-то вроде того, что её детьми будут король, император, папа. Бодрикур загоготал: «Так я хотел бы сделать тебе одного из них, раз они будут такими великими людьми, – мне самому будет тогда цена выше». А она— продолжает обвинительный акт— возразила: «Ни-ни, ещё не время. Святой Дух это сделает». При чтении же обвинительного акта она на этом месте заявила прежде всего: «Я отсылаю к тому, что уже говорила об этом», – но никаких заявлений на эту тему нет в протоколах допросов (которые вообще, безусловно, неполны); а затем она добавила: «Ия никогда не хвасталась, что у меня будет трое детей».
Она, конечно, не думала и не говорила, что физически родит через непорочное зачатие младенцев, которые потом будут управлять миром: как бы то ни было, её в первую очередь интересовало «святое королевство Французское», и тут никаких сомнений нет – она считала себя призванной «восстановить королевскую кровь», т. е. вернуть престол королевскому роду, идущему от Людовика Святого, и отнюдь не имела в виду дать Франции короля, рождённого от неё самой и Святого Духа. Но верно то, что к слабому, обездоленному наследнику французского престола, преданному своей родной матерью, у неё было действительно материнское чувство. Женщина средней руки, замыкающаяся в безразличии ко всему, что не есть её биологическое продолжение, способна только своему ребёнку давать то, что заложено в её материнской природе: самоотверженную любовь и жалость к живым существам, интуитивное знание того, что им нужно, неутолимую потребность помогать и служить, здравый смысл, не связанный условностями мужского мышления; Жанна же, сделав Бога высшим предметом своей женской любви и отказавшись от счастья иметь своих собственных детей, разрывалась от жалости и к дофину, и ко всему множеству «добрых людей», которые «все, начиная от семилетних детей, должны были погибать злой смертью», и к сиротам всех монастырских приютов, какие попадались ей на пути, и к раненым солдатам, французским и английским, и ко всему своему народу, и ко всем «бедным людям» во всём мире. Возможно, в силу этих неисчерпаемых и преображённых свойств своей материнской природы чистейшая 17-летняя девочка хотела быть в Духе Святом «мамой» всех тех, кто исторически несёт ответственность за сохранность жизни людей.
