Тут ей опять послышались «голоса»: «Оставайся в Сен-Дени!» Они не объясняли, не говорили — почему. То был глас господний, и она ставила его выше распоряжении короля. Жанна решила остаться. Но это повергло ла Тремуйля в ужас: Жанна была слишком грозной силой, чтобы предоставить ее самой себе; несомненно, она расстроила бы все его планы. Он хитростью убедил короля прибегнуть к принуждению. Жанне пришлось покориться, поскольку она была ранена и беспомощна. На Великом процессе она заявила, что ее унесли насильно и что, если бы она не была ранена, этого никогда бы не случилось. Ах, могучий дух был у этой хрупкой девушки, — такой дух, который мог бы совладать со всякими земными силами и одолеть их! Мы так никогда и не узнаем, почему эти загадочные «голоса» велели ей оставаться. Одно только нам известно: если бы ее послушались, то история Франции была бы не такой, как она теперь изложена в учебниках. Да, в этом мы твердо уверены.
13 сентября армия, опечаленная и приунывшая, выступила в поход и повернула к Луаре, но уже без музыки. Да, в глаза бросалась именно эта подробность. Двигалась похоронная процессия — да-да, только так можно было это назвать. Унылое, бесконечное шествие, — ни веселого возгласа, ни шутки; на всем пути сочувствующие провожали войска со слезами, враги — со злорадством и насмешками. Наконец, мы добрались до Жьена, откуда меньше чем три месяца тому назад начался наш торжественный поход на Реймс с развернутыми знаменами, с музыкой и барабанным боем; наши лица сияли от радости по случаю победы при Патэ, и толпы народа громко приветствовали нас и еще больше воодушевляли. Теперь же барабанил дождь по крышам, день стоял пасмурный, небо — низкое и скорбное, зрителей было мало; мы не слыхали приветствий, нас встречали молча и провожали слезами.
Затем король распустил это благородное войско, армию героев; она свернула знамена, сложила свое оружие, — посрамление Франции было завершено. Ла Тремуйль носил венец победителя; Жанна д'Арк — непобедимая— была побеждена.
Получилось так, как я и говорил: Жанна уже держала Париж и Францию в кулаке и попирала пятой Столетнюю войну, а король заставил ее разжать пальцы и убрать ногу.
Теперь наступил почти восьмимесячный период странствий вместе с королем и его советом; двор короля — веселый, нарядный, танцующий и флиртующий, забавляющийся соколиной охотой, серенадами и сплетнями — то и дело перекочевывал из города в город, из замка в замок; такая жизнь могла нравиться нам, членам личного штаба Жанны, но никак не ей. Она лишь созерцала ее, но не жила этой жизнью. Король искренне старался сделать ее счастливой и постоянно оказывал ей любезное внимание и проявлял заботу. Все остальные должны были соблюдать тягостные правила придворного этикета, одна только Жанна пользовалась привилегией и была свободна от этих цепей. Она раз в день являлась на поклон к королю, чтобы сказать ему пару приятных слов, ничего другого от нее и не требовалось. И, вполне естественно, она невольно сделалась отшельницей и все остальное время дня проводила в своих покоях наедине со своими думами, посвящая свой досуг составлению планов новых военных кампаний, которым отныне уже никогда не суждено было осуществиться. Мысленно она передвигала войска с одного пункта в другой, точно учитывая покрываемые расстояния и характер местности; рассчитывала время для каждой из группировок на сближение — в такой-то день, в такой-то час, в таком-то месте — для предстоящей битвы. Это была ее единственная игра, ее единственная утеха и спасение от тоски и вынужденного бездействия. Она играла в эту игру часами, как иные играют в шахматы; в ней она забывалась и тем самым находила отдых для ума и отраду для уязвленного сердца.
Разумеется, она никогда не жаловалась. Это было не в ее натуре. Она была из тех, которые страдают безмолвно. И все же она походила на орлицу, посаженную в клетку, тоскующую по чистому воздуху, по горным вершинам и дикой прелести бури.
Вся Франция была полна бродягами — распущенными по домам солдатами, готовыми на любое дело, какое подвернется. Несколько раз, когда тягостное заточение становилось для Жанны невыносимым, ей позволяли отнести душу: набрать конный отряд и совершить набег на противника. Такие набеги освежали ее и немного поднимали настроение.
Нам казалось, что вернулись прежние времена, когда однажды, при Сен-Пьер-ле-Мутье, она, возглавляя атаку, отходила и снова повторяла нападение с нарастающей энергией и воодушевлением до тех пор, пока наконец град ядер не стал таким густым, что старый д'Олон, который был ранен, протрубил сигнал к отступлению (король под страхом смерти приказал ему наблюдать, чтобы с Жанной ничего не случилось); он предполагал, что все бросились за ним, но, обернувшись и посмотрев назад, увидел, что мы по-прежнему рвались вперед; тогда и он помчался за нами и стал убеждать Жанну повернуть обратно, говоря, что безумно с ее стороны бросаться в львиную пасть с горсткой людей. В ее глазах заиграл веселый огонек, и, обратясь к д'Олону, она воскликнула:
