Заговорили о ее личном штабе. Старый д'Олон, раненный и взятый в плен, все еще находился при Жанне и служил ей с разрешения герцога Бургундского. С Жанной обходились почтительно, в соответствии с ее рангом и достоинствами, как с высокопоставленной пленницей, захваченной в честном бою. Так продолжалось до тех пор, — мы об этом узнали позже, — пока она не попала в руки подлого исчадия сатаны — Пьера Кошона, епископа города Бовэ.
Ноэль произнес прекрасную, прочувствованную речь в похвалу нашего добродушного хвастуна и весельчака, нашего богатыря знаменосца, который теперь уже умолк навсегда. Совершив все свои настоящие и воображаемые битвы, рассчитавшись с земными делами, он с честью закончил свой жизненный путь.
— А ведь подумать только, как везло человеку! — воскликнул Ноэль со слезами на глазах. — Всегда он был баловнем судьбы! Диву даешься, как счастье следовало за ним по пятам с первого и до последнего шага; на поле брани и всюду он выделялся своей статной фигурой, все его замечали, все за ним ухаживали, все тайно или явно ему завидовали; всегда ему представлялся случай отличиться, совершить что-то важное, благородное, и никогда он такого случая не упускал. Вначале его прозвали Паладином в шутку, а потом стали звать его так и всерьез, потому что он великолепно оправдывал это прозвище. Наконец ему выпало высшее счастье: он пал на поле брани в боевых доспехах, — пал, верный своему долгу, с боевым знаменем в руках, и закрыл свои глаза навеки — о, вы только подумайте! — под одобряющим ласковым взглядом самой Жанны д'Арк! Он осушил до последней капли чашу славы и, торжествуя, ушел на вечный покой, счастливо избежав тех бедствий, того позора, которые обрушились на нас потом. Какое счастье, какое счастье! А мы? За какие грехи мы осуждены оставаться здесь — мы, завоевавшие право лежать рядом со счастливыми мертвецами?
Немного помолчав, он продолжал:
— Они вырвали священное знамя из его мертвой руки и унесли с собой эту добычу, самую драгоценную после той, кому оно принадлежало. Но у них его теперь нет. Месяц тому назад мы рискнули своей жизнью: оба наших славных рыцаря — мои товарищи по плену — и я, мы выкрали знамя и переправили его в надежные руки в Орлеан; теперь оно там в безопасности, в хранилище казначейства.
Как я был благодарен Ноэлю за радостное известие! Впоследствии я видел это знамя не раз, когда ежегодно, 8 мая, приезжал в Орлеан в числе самых почетных гостей, чтобы занять первое место на банкетах и в процессиях (разумеется, после того, как скончались братья Жанны). Знамя и впредь будет храниться там, свято оберегаемое любовью всей Франции, может быть, тысячу лет, словом, — до тех пор, пока не истлеет его последний лоскуток [Знамя это хранилось там 360 лет и, наконец, было сожжено на костре вместе с двумя мечами, пернатым головным убором, одеждой и другими реликвиями Орлеанской Девы, уничтожено толпами народа во время революции. Ничего не осталось теперь из того, к чему, по преданиям, прикасалась рука Жанны д'Арк, за исключением немногих, свято хранимых, государственных и военных документов, подписанных ею, причем, — поскольку она сама писать не умела, — рукой ее водил писец, быть может, ее секретарь Луи де Конт. Остался еще камень, с которого, по преданию, она однажды садилась на коня, отправляясь в поход. Лет двадцать пять тому назад существовал еще один волосок с ее головы. Он был продет в восковую печать, прикрепленную к пергаменту государственного документа. Волосок этот был похищен вместе с печатью и документом каким-то вандалом, собирателем древностей, и исчез бесследно. Нет сомнения в том, что он существует, но где — это известно только вору. (Примечание М. Твена)].
Две или три недели спустя после этой беседы до нас дошла ошеломляющая, страшная весть, поразившая нас, как удар грома, — Жанна д'Арк продана англичанам!
Никогда ни на минуту мы не допускали мысли, что подобное случится. Мы были молоды, конечно, и, как я уже говорил, еще не знали, как жесток род человеческий! Мы так гордились своей родиной, так верили в ее благородство, в ее величие, в ее признательность! Мы малого ждали от короля, зато всего ждали от Франции. Каждому было известно, что во многих городах и селениях священники-патриоты устраивали церковные шествия, убеждая народ жертвовать деньги, имущество, все что можно, чтобы выкупить свою спасительницу, посланную небесами. В том, что необходимая сумма выкупа будет собрана, мы нисколько не сомневались.
Но теперь все кончено, все погибло. Настали тяжкие времена. Казалось, само небо покрылось мраком; надежда и радость покинули нас. Неужели этот мой добрый друг, сидящий у моей постели, это когда-то веселое, беззаботное существо, вся жизнь которого была сплошной шуткой, о котором по праву можно было сказать, что он больше смеялся, чем дышал, — неужели этот весельчак был тем Ноэлем Ренгессоном? Нет, нет! Тот прежний Ноэль исчез безвозвратно. Сердце его было разбито. Он как во сне блуждал по комнате, звонкий ручей его смеха иссяк в самом источнике.
