Кошон сообщил, что именно такую сумму предлагают англичане в качестве выкупа за бедную крестьянскую девушку из Домреми. Это с поразительной наглядностью свидетельствует о том огромном значении, которое ей придавали англичане. Предложение было принято. За эту сумму Жанна д'Арк, освободительница Франции, была продана, продана своим врагам, врагам ее родины, тем самым вратам, которые угнетали и разоряли Францию, вымолачивали и выколачивали все до зернышка из ее закромов, терзали и истязали ее живое тело в течение целого столетия, не давая отдыха даже в воскресные дни; врагам, которые давным-давно забыли, как выглядит в лицо живой француз, — настолько они привыкли видеть его дрожащую спину, видеть его бегущим в паническом ужасе; врагам, которых она беспощадно громила в открытом бою, устрашала, усмиряла и приучала уважать французскую доблесть, вновь возродившуюся в народе под влиянием ее великого примера; врагам, которые жаждали ее крови, ибо она была единственной силой, стоящей между торжеством англичан и унижением Франции; — продана французскому попу французским принцем при молчаливом попустительстве французского короля и французского народа, равнодушно взирающих на этот позор!
А она? Что говорила она? Ничего. Ни единого слова упрека не сорвалось с ее уст. Она была выше этого — она была Жанной д'Арк, и этим сказано все.
Ее воинская честь была незапятнанной. Привлекать ее к ответственности за боевые действия нельзя было никак. Требовалась более хитрая уловка, и, как видите, уловка нашлась. Жанну собирались судить церковным судом за преступления против религии. Если таковые не обнаружатся, их можно будет создать искусственно. Обделать это грязное дело и взялся негодяй Кошон.
Местом для ведения процесса был избран Руан — центр английского владычества; его население находилось под властью англичан на протяжении жизни нескольких поколений и теперь едва ли могло считаться французским, разве только по языку. Город сильно охранялся войсками. Жанну доставили туда примерно в конце декабря 1430 года и бросили в тюрьму. Да, эту свободную душу бросили в тюрьму и заковали в цепи!
И по-прежнему Франция бездействовала. Чем это объяснить? Мне кажется, здесь возможно лишь одно объяснение. Вы помните: всякий раз, когда Жанна не участвовала в походе, французы сдерживались и ничего не предпринимали; но всякий раз, когда она, встав во главе армии, вела ее за собой, французы сметали все на своем пути, сражались, как львы, до тех пор, пока могли видеть перед собой ее белые доспехи или ее знамя; и каждый раз, когда она падала раненной или проносился слух о ее гибели, — как это случилось под Компьеном, — они бросались в бегство, как стадо баранов. Из этого я делаю вывод, что они были еще далеки от настоящего возрождения, что в глубине их душ еще сохранялись следы страха и трусости, накопившиеся веками, как результат неудач, поражений, отсутствия доверия друг к другу и к своим вождям, ибо они знали из горького опыта, что всюду гнездится измена. Короли изменяли своим виднейшим вассалам и полководцам, а те, в свою очередь, предавали и главу государства и друг друга. Солдаты видели, что они могут полагаться только на Жанну и ни на кого больше. Не стало ее — и все пропало. Она была солнцем, под лучами которого пробуждались и бурлили замерзшие потоки; закатилось это солнце — и потоки опять затянуло льдом; армия и вся Франция опять стали тем, чем были прежде — сборищем мертвецов, неспособных ни к мысли, ни к надежде, ни к честолюбию, ни к действию.
Моя рана долго не заживала и беспокоила меня до половины октября, и лишь наступившее похолодание восстановило мое пошатнувшееся здоровье. Все это время ходили слухи, что король собирается выкупить Жанну. Я верил этому по молодости лет, не сознавая еще всей мелочности и низости жалкого рода человеческого, который так хвастливо кричит о себе и считает себя выше и лучше других живых существ.
В октябре я уже настолько оправился, что смог участвовать в двух вылазках, и во второй из них, 23 числа, снова был ранен. Как видите, счастье от меня отвернулось. В ночь на 25 октября осаждающие отступили; в стане врага поднялась суматоха, и один из пленников бежал, благополучно добрался до Компьена и приковылял ко мне в комнату, взволнованный и бледный как полотно.
— Как? Ноэль Ренгессон? Ты — жив?
Да, это был он. Вам нетрудно представить, какой радостной была наша встреча! Она была радостной и вместе с тем грустной. Мы не решались произнести имя Жанны. Наш голос обрывался, сдавленный спазмами. Мы хорошо понимали, что связано с этим именем; поэтому мы могли говорить лишь «она» или «ее», по дорогого имени не упоминали.
