Семейство Ханны обосновалось в Англии давно. Мать ее работала врачом, отец преподавал химию в частной школе в Даличе. Обеспеченные, либеральные, полностью ассимилированные, они не нуждались в старорежимной абракадабре. В детстве Ханна солнечным воскресеньем увидела выходящую после мессы паству и спросила отца: «Почему мы не ходим в церковь?» – «Потому что мы не христиане», – ответил отец. – «Но тогда почему мы не ходим в синагогу?» – «Потому что нам хватает мозгов этого не делать». Ханна оглянулась на вереницу людей, потянувшуюся к широкой улице: одни объединялись в группки по трое-четверо, другие шли парами, рука об руку. Непохоже, что их обделили умом.
– Ничего особенного, – ответила она Эрику. – Все наши знакомые были нерелигиозны.
Он кивнул и нахмурился.
– И что привело тебя к Богу?
Когда Ханну об этом спрашивали, она любила отвечать, что все началось в первых классах школы. А именно на уроке математики: они проходили симметрию. Ханне выдали карманное зеркальце, чтобы она изучала отражение. На листке в клетку маленькая Ханна начертила геометрическую фигуру, поднесла к ней зеркальце и увидела, что линии удвоились. Если поставить зеркало правильно, оно превратит треугольник в квадрат, квадрат в прямоугольник, а растопыренную пятерню в потешное морское создание. Когда Ханна поставила зеркала по обеим сторонам от лежащего карандаша и тот умножился бесконечно – грифель касался грифеля, ластик ластика, – день принял головокружительный оборот. Но всю глубину увиденного она осознала позже. И сказала родителям, что боится жить вечно. При мысли о непрерывной череде дней, простирающейся впереди, ее воротило с души. «Но ведь ты не будешь жить вечно», – сказал ей отец. Ханну это не утешило. Альтернатива – быть ввергнутой в водоворот мрака – ничем не лучше.
– Тебя пугало непостижимое, – резюмировал Эрик. – И ты обратилась к Богу за ответами.
– Дело не в этом. Страх, неизбежный ужас, вот что привело меня к пониманию Бога. Я словно почувствовала в себе нечто не от мира сего. Боюсь, я не сумела тебе объяснить.
–Все ты прекрасно объяснила. Разве Моше не нашел Бога на вершине горы, где всюду смертный предел?[20] Нам говорят: посмотрите в Его лицо, и вас не оставят в живых.
Ханна кивнула. А этот юрист не такой дурак, каким кажется.
– Выпей еще вина, – сказала Ханна. – Тебе понравится.
Он пригубил вино и скривился.
– В детстве ты испугалась. А что было потом?
Кризис случился не так давно; Ханна тогда была одна в квартире, которую они снимали со старой школьной подругой. Ханна выбросила заплесневевший хлеб, включила радио. Ее мучила совесть. Что такого она натворила? Ничего ужасного. Заурядные слабости, обычные косяки. Случайная ложь, эгоистические порывы, мелочные измены. Темное пятно на стене привлекло ее внимание. И, разглядывая пятно, этот синяк на штукатурке, Ханна вдруг осознала, что за ней наблюдают. Так, еще не услышав шагов, чувствуешь, что за тобой идут следом: хриплое дыхание за спиною. Разница между тем, когда ты одна и когда не одна. Потом она почувствовала, что воздух словно разредился. Ханна закрыла глаза и ощутила давящее присутствие некой незримой силы, бесконечно мудрой, разума тоньше и проницательнее ее собственного, ока, не стесненного измерениями, экстатического видения, обдающего жаром. Головокружительное осознание, что она и все остальное вертится. Вечно. И нет такой вещи, как тайные помыслы, нет темных, непостижимых обиталищ ума, ничто не сойдет с рук, нет безмолвных страстей, нет забвения, как нет одиночества. Каждый поступок – и добрый, и злой – известен и записан, все, что мы делаем, взвешено на весах[21]. И никто, ни один из нас никогда не живет наособицу. Обдумай эти мысли, прими их всерьез, и поневоле изменишь свою жизнь. В тот же вечер – голова кружилась, щеки пылали, как в лихорадке, – Ханна выскользнула из дома и устремилась на поиски синагоги.
Эрику она всего этого не сказала. Допила второй бокал вина, извинилась и сообщила, что ей пора. Когда Ханна вставала из-за стола, Эрик предложил ей встретиться еще раз и она, к своему удивлению, согласилась. Неделю спустя они ужинали в кошерном ресторане неподалеку от Криклвуда. За закусками Ханна любовно подшучивала над Эриком, делала вид, будто верит, что он в ресторане впервые. Со дня их последней встречи она чувствовала себя беззащитной и уязвимой и хотела поставить его на место. Когда их колени соприкоснулись под столом, Эрик вздрогнул и отодвинулся.
– Ты и правда не знаешь, как обращаться с женщиной, – заметила Ханна.
На что Эрик ответил:
– Я всегда полагал, что существуют разные варианты.
Она подшучивала над ним. Заявила, что он просто мальчишка, сама невинность.
– Ты ведь поэтому носишь бороду? Чтобы казаться взрослым.
– Прекрасная Ханна, – ответил Эрик, – хочешь узнать, почему я ношу бороду?
– Валяй.
–
