Конфликт утих, а вот напряжение, витавшее в воздухе, никуда не делось. И тогда я решил разрядить обстановку. Кому, как не душе компании, следить за атмосферой? Странный титул, данный в свое время самим Корсаковым.
— А пускай Сэмпай рассудит, — предложил я. — Это он у нас охотничает с малолетства, и всяко лучше вашего про чуйку знает. Что скажешь, Ваня?
Названный Ваней парень застыл на ящике возле самого входа. Он редко двигался, предпочитая застывать каменной статуей, еще реже говорил. Перемещался тихо, едва слышно и кажется, даже потом не вонял в этом забытом богами месте, по одному лишь недоразумению, прозванному саванной.
Ваня-якут был не просто хорошим снайпером, он был лучшим — так говорили все, кто его знал. Так говорил Корсаков, успевший повидать многих стрелков за свою долгую жизнь.
— Так что скажешь? — повторил я вопрос. — Может человек чужой взгляд почувствовать или нет?
Ваня услышал, только отвечать не спешил. Не потому, что плохо знал русский, просто основательным был во всем, что делал. И не важно, ел ли рисовую лепешку или организовывал очередную лежку — каждая мелочь, каждое движение имело свой смысл. Как и произнесенное вслух слово.
— Отец мой говорил, не смотри долго в одну точку. Нельзя, чтобы взгляд был острым, как кончик иглы. Он должен обернуться в сеть, опутывающую жертву… тонкую и невесомую.
Мы ждали продолжения, но Ваня умолк, вновь превратившись в каменную статую.
— Сеть, — хмыкнул Бармалей, но спорить с Сэмпаем не стал. И не потому, что опасался вызвать очередное недовольство командира, просто это было бессмысленно. Якут искренне не понимал, для чего нужно махать руками и доказывать свою правоту с пеной у рта, когда можно закрыть глаза и слушать звуки саванны. Или плести фигурки из коры и оставлять под кронами высохших деревьев.
Куколки, обряженные в цветастые лоскутки, с торчащими ручками-прутьями. Сколько их довелось увидеть на рыжей от глины земле, опаленной безжалостным солнцем. Сэмпай не просто бросал их на грунт, а бережно прислонял к стволу, где нужно вырывая ямки и подкладывая высохшую траву. Заботился о них, словно о собственных детях.
Странное дело, но количество фигурок всегда равнялось числу устраненных из снайперской винтовки целей.
— Василий Иванович! — отвлек от воспоминаний резкий голос Малого. — Вы же сами говорили, что чужой взгляд можно почувствовать, особенно когда на войне и кругом опасность.
— И?
