И откуда столько ехидства в голосе всегда сдержанной и подчеркнуто вежливой Дианы Ильязовны? Смотрю над слегка поджатые губы, на прямой чуть с горбинкой нос и на пляшущие в глазах огоньки. Вот только не пойму, что означают эти отблески: насмешку, злость, а может быть раздражение? Да, Василий Иванович, совсем одичал без женской ласки. Раньше худо-бедно с бабами справлялся, а теперь даже понимать перестал — сплошные заросли темного леса.
Может рассказать ей про ночные кошмары, про простыню, усыпанную невидимым песком? А толку-то… в лучшем случае на смех поднимет, а в худшем передаст все Илье Анатольевичу. И вот тогда профессор Гладышев возьмется за меня всерьез: вцепится как клещ, почуявший запах крови.
— Что же вы молчите, Василий Иванович?
Помявшись с пару секунд, я выдал расплывчатое:
— Слишком многое в моей жизни связано с песком.
— Хорошо, — согласилась учительница. — Предположим, что два этих случая имеют к вам прямое отношение. Тогда объясните, каким образом происходят изменения в игре? Ваше подсознание влияет на программный код?
Хрен знает, как оно влияет. Пока лежал в капсуле, выстроившаяся в голове цепочка казалась вполне логичной, а стоило открыть рот…
— Диана Ильязовна, но ведь существует эффект наблюдателя, — неожиданно пришел мне на выручку пацан. — При определенных условиях человек способен влиять на окружающий мир.
— Синицын, что я слышу, неужели в двенадцатых классах начали читать курс квантовой физики?
— Да.
— Двойка тебе, Синицын. Во-первых, меньше увлекайся псевдонаучной литературой, а во-вторых, эффект наблюдателя про другое. Он касается изменения в поведении квантовых частиц при определенных условиях, но никак не корректировки материальной или цифровой природы самого мира. Нельзя с помощью одной лишь силой мысли вызвать огонь или переписать программный код.
— Но вероятность такая существует? — не унимался пацан.
— Да, — неожиданно легко согласилась учительница, — вероятность существует всегда. Только я не собираюсь всерьез рассматривать данную теорию, по крайней мере до тех пор, пока не будут представлены удобоваримые доказательства. Они есть у тебя?
Пацан как-то сразу сник.
— Василий Иванович, тогда может у вас найдутся теоретические выкладки?
Разумеется, никаких выкладок у меня не имелось, а та чуйка, что копошилась внутри. Ее к доказательной базе не приложишь и логикой не объяснишь. Стоит лишь заикнуться про интуицию, и Диана Батьковна моментально размажет тапком, словно полудохлого таракана, обожравшегося химикатов, и выползшего из-под плинтуса на белый свет.
Оставалось лишь тяжело вздохнуть, и опершись рукой о крышку стола, подняться.
— Пошли, Малой.
— Куда? — удивился пацан.
— Я чай пить, а ты уроки делать.
— Так у нас еще час игры.
— Пошли, говорю… Наигрались мы за сегодня.
Пока брели коридорами, пацан трещал без умолку, рассказывая про опыты Юнга и волновую интерференцию света. Про то, что фотоны могут быть одновременно волной, и частицами света, и что все зависит от фактора наблюдателя. Признаться, мне вся это беллетристика была побоку, потому как снова заедал треклятый сустав, мешая нормально спускаться по лестнице.
А еще перед глазами стояло красивое лицо молодой учительницы, и тонкая бровь, приподнятая в насмешке. Н-да, отчитали Василия Ивановича, словно великовозрастного детину, наивно верящего в Деда Мороза. Мне бы обидеться на сочащуюся ехидством девушку, но не получалось. Не было внутри ни злости, ни раздражения, одна лишь невыносимая грусть. Словно сломалось что-то в вечной природе мира, а вместе с ней сломалась всегда спокойная и рассудительная Диана Ильязовна.
— Василий Иванович, помните, вы мне историю рассказывали, про ощущение взгляда на войне?
— Какой войне? — очнулся я. Оказывается, Малой все это время что-то рассказывал, активно размахивая руками.
— Забыли, — пацан разочарованно вздохнул.
Ничего я не забыл. Точнее забыл, что рассказывал, а вот саму историю помнил прекрасно.
