Двадцать лет назад умер ее муж. От сердечной недостаточности, как написал в свидетельстве о смерти врач; но в нашем поселке упорно держался слух, будто она его медленно отравляла. От мужа она унаследовала дом без долгов, хорошую пенсию плюс страховой полис, а на банковском счете такую сумму, о которой ходили самые невероятные толки. После смерти мужа — он был доверенным лицом фирмы, изготовлявшей металлоконструкции, — все думали, что уж теперь Пфайферша будет вести жизнь веселой вдовы, отправится путешествовать и тратить деньги, ибо покойный был, что называется, прирожденным брюзгой. С утра до вечера он ходил с кислой миной и брюзжал на всех и вся.
Однако Пфайферша, едва успев овдоветь, заняла в своем доме круговую оборону. Уже двадцать лет она не показывалась на улице, выходила только в палисадник или в обширный сад позади дома, где ее никто не мог видеть. Она явно избегала яркого дневного света.
В первое время после смерти мужа она еще сама ходила за покупками, но в последние годы эту обязанность взяла на себя Клаудия; дважды в неделю югославка-уборщица прибиралась в комнатах и раз в месяц мыла многочисленные окна. Молоко, хлеб, сыр и яйца старуха покупала у торговцев-разносчиков, которые доставляли ей продукты к двери или в окно кухни и принимали оттуда же очередной заказ.
Часами она торчит в окне, здороваясь с соседями и прохожими; местная ребятня издевается над ней, дразнит «ведьмой». Уже три года я кошу траву у нее в саду и делаю самый необходимый ремонт в доме. В уплату она предоставляет нам право собирать урожай с ее фруктовых деревьев.
Фруктов оказалось многовато, и я в конце концов уговорил ее, чтобы она разрешила собирать их и другим ближайшим соседям — нам всего было не съесть, сама же хозяйка плодами почти не пользовалась, и было бы жаль, если б они гнили.
Может, Пфайферша оставит нам дом в наследство, пошутила как-то Клаудия, ведь мы годами работаем на нее. Однако ее смерти дожидались четверо детей и двенадцать внуков. Я не расспрашивал старуху о ее родственниках и финансовых делах; иногда она сама рассказывала мне о своих детях и внуках, и я постепенно составил себе кое-какое представление о них. Но стоило ей заметить, что вопросы целенаправленны, она сразу же умолкала или оставляла собеседника. Хелен не переваривала Пфайфер и однажды, разозлившись на нее, сказала: «Старуха будет жить вечно, скупость не даст ей умереть. А ты косишь ей газон за фрукты, которых никто у нас покупать не хочет. Никудышная сделка. А сама она как сыр в масле катается. Позор».
Воскресным полднем я возвращался домой из пивнушки. Пфайферша, торчавшая в кухонном окне, подозвала меня. Когда она без протезов, я всякий раз пугаюсь ее беззубого рта.
— Что-нибудь случилось? — поинтересовался я.
Сильно высунувшись из окна, она спросила:
— Помирает? Я знаю, он скоро умрет.
— Кто, фрау Пфайфер?
— Как кто! Эберхард. — Она осклабилась, и ее губы исчезли в слюнявой впадине.
— Я не видел его больше месяца, — ответил я сухо: злобный тон старухи разозлил меня.
— Но Франк сказал мне, что дело идет к концу. Я его переживу, Эберхардика... В подвале вода. Вы не взглянете, откуда течет? Может, какая труба лопнула? Да, пора бы уже сменить все трубы, но во сколько это обойдется... а потом грязь... слесаря никогда не вытирают ноги.
Идти к ней мне не хотелось, я был слегка выпивши, опаздывать к обеду тоже не хотел, а после обеда собирался соснуть.
— Не обижайтесь, фрау Пфайфер, но сегодня у меня нет времени, после обеда мы уедем. Вот завтра утром буду косить у вас и посмотрю, в чем дело.
Когда я повернулся, чтобы уйти, она задала новый вопрос:
— А чего надо Бальке?
От этой ведьмы ничего не ускользнет, она сидит словно паук в паутине и видит все, что происходит вокруг, — глаза у нее еще зоркие, газету она читает без очков и за километр может разглядеть мышь.
Мы решили уговорить Пфайфершу купить телевизор и позвали ее в гости. Было это вскоре после того, как мы сюда переехали, и Хелен считала, что соседей надо обязательно приглашать, чтобы сосуществование было сносным. Старуха посидела тогда часок у экрана, поднялась и, не сказав ни слова, ушла. С тех пор она больше ни разу не заходила к нам.
— Сторонитесь Бальке, его отец был пьяницей и распутником, я его знала, очень хорошо знала. Не верьте ему, он носит двухцветные ботинки... ни один порядочный человек не наденет таких. Поверьте старой женщине, Бальке нельзя доверить даже гнилую картошку, он тут же продаст ее как тыкву или дыню.
Она закрыла окно и удалилась.
— Чего надо Пфайферше? — раздраженно спросила жена, когда я вошел в кухню. — Пора бы и тебе потребовать с нее почасовую оплату — югославке ведь она платит, не даром же та убирает.
— У нее в подвале натекло, — объяснил я, — в конце концов...
— В конце концов, она может вызвать водопроводчика. Куда ей девать деньги? Возьмет с собой на небо? Все равно она в ад попадет, а там деньги сгорят.
