— Название оперы Моцарта по-итальянски. В переводе: «Так поступают все».
— Это хорошо! — воскликнул я. — Надо запомнить. Красиво звучит: кози фан тутте!
— Лотар, ну подумай, ведь так, как ты рассуждаешь, ни один разумный человек не...
— В сожалению, Хелен, к сожалению.
— Ну раз так, то можешь уже сейчас быть уверенным в том, что до конца жизни будешь торчать без дела и ждать по крайней мере до пенсии.
— Ага, значит, я бездельничаю! — крикнул я и вскочил на ноги. — А почему? Да потому, что из-за политики твоих партийных друзей я вполне законно вылетел на улицу через парадный ход, а теперь те же твои друзья собираются затащить меня обратно через черный. Зачем? Чтобы я опять стал членом их партии. Я вернусь, а они потом скажут: вот видите, мы вовсе не такие жестокие, тем, кто осознал свою ошибку, мы всегда готовы протянуть руку и заключить их в объятия...
— Не ори, ты не на стройплощадке! — истерически закричала Хелен.
— В моем доме, чтоб ты знала, я могу орать, сколько мне угодно...
— В нашем доме, — спокойно возразила Хелен.
Именно спокойствие, с которым она произнесла эту истину, поразило меня.
— Извини, — сказал я и вышел из кухни.
За дверью я услышал, как Клаудия сказала:
— Ты не должна была так говорить, мам, знаешь, как отец чувствителен в этом вопросе, ведь дом — его больное место.
— А о моем больном месте никто не заботится, меня можно ни во что не ставить... Вымой посуду, мне еще надо поработать, сроки поджимают.
В подвале мне вдруг пришла в голову дурацкая мысль, и я невольно рассмеялся: я представил себе, как повела бы себя Габи, если бы ей попали две пули в зад, да она бы, наверно, их и не заметила, в лучшем случае почесалась.
— У вас теперь много времени, господин Штайнгрубер, — обратился ко мне сосед из-за кустов, — и сколько это уже продолжается...
Я ему не ответил. Я сидел на террасе и читал книгу. В эти последние дни апреля приятно потеплело.
Хелен принесла из библиотеки толстенный том воспоминаний Шпеера, она считала, что мне необходимо прочитать эту книгу.
Всевозможные люди пишут книги, которые они называют «Воспоминания»; генералы, министры, промышленники, архитекторы, боже мой, чего они только не говорят, какие только мелочи не раздувают, уверяя, что именно от них, авторов мемуаров, зависела мировая история; и ни в одних прочитанных мною до сих пор «Воспоминаниях» не было сказано, кто на самом деле творил историю. Воспоминания этих персон меня порой забавляют: каким же надо быть тщеславным глупцом, как надо презирать людей, чтобы утверждать подобное.
Почему мы, рабочие, не пишем своих воспоминаний, разве нам нечего сказать, разве мы не совершили ничего великого, разве наши будни столь серы и незначительны, что мы считаем за лучшее молчать? Неужели мы предпочитаем покоряться судьбе, которую нам заранее планируют другие, в чьих воспоминаниях мы фигурируем лишь в качестве примечаний? Неужели наша жизнь с самого начала — подчинение?
Покорность не порождает героев.
Но разве мы тоже не изменяли мир?
Если бы я когда-нибудь начал писать свои воспоминания, о чем мог бы рассказать? О своих поражениях, о своих желаниях и мечтах; я же не совершил никаких подвигов, ничего не изобрел и никого не затравил насмерть. Я не выбрасывал рабочих на улицу, всего лишь сновал из дома на стройку и со стройки домой — вот и вся моя жизнь. Я никогда не был в Монте-Карло, никогда не совершал сафари в Африке, мы лишь однажды слетали на три недели на Мальорку, когда дочке исполнилось десять лет. Экономя каждый грош, мы вкладывали все в наш дом. Среди товарищей по работе я выглядел каким-то особенным только оттого, что у моей жены была не обычная для них профессия — ведь они не знали, что им делать с книгами; они не представляли себе, что можно жить в книге и среди книг, что книги пробуждают мечты и желания, что книги могут стать второй жизнью.
Я строил дома и для богачей, и для тех, кто был убежден, что, как только приобретет дом, сразу же станет независимым. По случаю окончания строительства иные застройщики выставляли нам два ящика пива и бутылку водки. Я строил дома для чиновников, служащих и рабочих; они робко являлись на стройплощадку, чтобы проверить, насколько уже выросла их независимость. Случалось, иной заказчик, кое-что смысливший в строительном деле, проверял правильность состава раствора или бетона. Редко кто жаловался десятнику: никто не желал ссориться, всем хотелось, чтобы дом был готов как можно скорее.
Свой дом я строил сам, каждый день — зимой и летом, в воскресенья и будни; в общей сложности я работал по шестнадцать часов в день, каждую неделю, каждый месяц, и так — три года подряд.
Кого заинтересует, если я расскажу об этом в своих воспоминаниях? Я никогда не был на Гавайских островах, довольствуясь фотоальбомами, книги были тем единственным, что доставалось мне даром.
Я мало чего добился и не сделал никакой карьеры. Но все же я построил дом, разбил сад, а это кое-что значит.
