Я все время не сводил глаз с его рубашки, уставившись на желтые и черные кольца.
Бальке — единственный, кто после семи месяцев предложил мне работу, и это было даже приятно, хотя я догадывался, что дело нечистое. Но у Бальке все было нечисто.
Четыреста марок в месяц — прибавка соблазнительная. Кроме того, это даст какое-то разнообразие, прекратится вечное ожидание. Когда страдаешь от жажды, пьешь, что дают, не спрашивая, вода это или вино. Я хотел было уже сказать «Да»: отказываться от приработка было бы глупо — и тем не менее колебался, зная, что у Бальке плохая репутация, хуже некуда. За многие годы я сам убедился в этом: строительные подрядчики прибегали к услугам транспортной конторы Бальке лишь в крайнем случае, так как он нередко завышал после доставки груза заранее обусловленные цены или же поставленные им материалы не соответствовали требуемому качеству. Если протестовали, Бальке предлагал подать на него в суд. Но никто еще не отважился с ним судиться, опасаясь немалых расходов, к тому же каждый из них в свое время провернул вместе с Бальке какое-нибудь темное дельце. Только Бальке был способен за ночь достать для стройки невозможное. Когда прорабы и десятники рвали на себе волосы оттого, что поджимали сроки сдачи, являлся Балькеи кричал им: «Ребятки, чем унывать, лучше Бальке позвать!»
Мне было противно смотреть на это улыбающееся лицо, даже кулаки невольно сжались, но тут на террасу вышла Хелен.
— Чего еще ждешь, — сказал я ему. — До среды!
— Что я говорил? Я же знал, Штайнгрубер, что у тебя есть голова на плечах. Позвоню во вторник вечером или в среду утром, и имей в виду, мне не хотелось бы объяснять тебе все дважды.
Уходя, Бальке увидел Хелен, но не поздоровался с ней, сделав вид, будто не заметил ее. Он удалился тем же путем, каким и пришел: через кусты, отгораживающие сад от улицы.
— Чего это он опять заявился? — спросила жена.
— Предложил работу. Два дня в неделю.
— И ты согласился? Вчера же...
— Вчера было вчера, — возразил я.
Я чувствовал, что Хелен настроена подозрительно. К Бальке она относилась еще хуже, чем я, просто терпеть его не могла.
— А что это за работа? — нетерпеливо спросила она.
— Два рейса в неделю, по средам и четвергам. В эти дни тебе придется ездить на службу трамваем, машина нужна мне.
Я прислонился к столбу террасы, дерево еще сильно отдавало карболкой, которой я пропитал его несколько недель назад.
— Скажи, какая славная работенка, — иронизировала жена, и меня это задевало. — Но, конечно, если ты находишь, что так полагается, если считаешь нормальным, что у транспортной конторы нет свободной машины для этих перевозок и она нанимает частную машину... Клаудии нет?
— Пошла с друзьями в кино. Вернется поздно, ее проводят домой.
— Со следующей недели ты мог бы начать работать в городском садоводстве, я уже договорилась. Жаль, — сказала Хелен разочарованно.
— Да, жаль, — ответил я.
Надо было бы сказать ей кое-что еще, но не хотелось опять ссориться. Мне была противна закулисная возня ее «товарищей», их игра в «кошки-мышки», да и не мое это дело — садоводство. Я каменщик, зачем мне возиться с рассадой и саженцами. Ведь там я опять встретил бы «товарищей», которые этой работой обязаны тем же «товарищам». Из благодарности они и вступили в партию. Если хорошенько подумать, то выходит, что рабочие и служащие управления городского садоводства не что иное как члены, так сказать, «партии благодарности». Но в эту «партию» я никогда не вступлю.
Настроение за ужином было подавленное, я никак не мог придумать, о чем говорить, пока не вспомнил, что Клаудия недавно сказала о выпускном вечере в их школе, на который приглашены учителя и родители.
— Ты пойдешь? — спросил я жену.
— Мы пойдем, — ответила она решительно. — Не могу же я идти одна, мне будет обидно, а дочке — тем более.
— Что мне надеть? И вообще, как там все это, я же никогда не бывал на таких праздниках.
— Свой выходной костюм, что же еще! И пожалуйста, как следует побрейся. Первый танец ты должен танцевать с Клаудией — таков обычай.
— Не бойся, Хелен, буду придерживаться обычая, буду.
Дом напротив, где жила старуха Пфайфер, построили еще в тридцатых годах; тогда это был второй дом у проселочной дороги, с земельным участком площадью три тысячи квадратных метров; четверо детей Пфайфер разъехались и не очень-то беспокоились о матери — во всяком случае, в последние годы мы не видели, чтобы кто-нибудь из них навещал ее. Старуха одна обитала в восьми комнатах просторного дома, целыми днями торчала в окне, наблюдая, что делается на улице. Она была знакома со всей округой. Кто не знал, что ей восемьдесят четыре года, давал ей от силы шестьдесят пять; но так моложаво она выглядела, только когда носила зубные протезы, а это она делала редко.
