В следующее мгновение мы оказались в глухом переулке, в который был втиснут древний «пежо». В тени курил сигарету какой-то мужчина. Фуад представил нас друг другу и объяснил, что Симо отвезет меня в Касабланку. Потом он спросил у меня адрес. Я открыла дневник Пола и показала место, где тот был записан. Фуад, в свою очередь, вытащил из заднего кармана маленький скрученный блокнот и из-за уха – карандаш. Смочив слюной грифель, он записал адрес по-арабски и листочек вручил водителю. Потом, отдав Симо какие-то распоряжения, жестом велел ему убраться на некоторое время. Симо растворился в темноте.
– Не хотел, чтобы он видел, как вы отдаете деньги, – объяснил Фуад. – Я потом с ним расплачусь. Его я выбрал потому, что Симо, хоть он и не очень разговорчив, не попытается ограбить вас. Он знает, что будет держать ответ передо мной, если что не так или если он задумает что-то… но он не задумает.
Я полезла в карман и отсчитала 4000 дирхамов. Меня не покидала безумная надежда, что по прибытии в Касабланку я найду Пола в квартире его любовницы и, убедившись, что он жив-здоров, предложу ему вылететь со мной в Нью-Йорк полуденным рейсом. В худшем случае он просто захлопнет передо мной дверь, тем самым положив конец нашему браку, который, в моем понимании, и так уже был разрушен.
Фуад пересчитал деньги. Удовлетворившись полученной суммой, он подозвал Симо и стал что-то говорить ему тихим твердым голосом. Снова показал адрес, записанный на арабском, несколько раз махнул в мою сторону. Потом, опять обслюнявив карандаш, на другом листочке записал какие-то цифры, который, вырвав из блокнота, вручил мне:
– Если возникнут проблемы, звоните мне на этот номер. Но проблем не будет. Симо… он надежный…
Потом Фуад отдал мне пластиковый пакет:
– Ваш муж оставил это здесь, когда пришел в кафе вечером. Я не говорю, что он просил передать его вам, но лучше уж вы сохраните это для него.
– Вы по-прежнему не хотите сказать мне, куда его отвез другой водитель?
– Не могу… я дал ему слово.
– Хотя бы скажите, правильно ли я делаю, что еду по этому адресу?
Фуад поразмыслил с минуту и коротко ответил:
–
Через пять минут после того, как мы выехали из Эс-Сувейры, я обнаружила, что в задней части салона не работает освещение. Когда я сказала Симо, что лампочка не загорается, он лишь пожал печами. Тогда я попросила, чтобы он остановил машину и исправил свет, поскольку я находилась в кромешной темноте, а мне очень хотелось ознакомиться с содержимым пластикового пакета, который дал мне Фуад. И также хотелось в дороге, которая предположительно должна была занять часа четыре, почитать дневник Пола, хоть меня и пугала перспектива заглянуть в святая святых его разума и души. Возможно, незагорающаяся лампочка служила намеком на то, что мне и не стоит проявлять любопытство. Но сам факт, что сейчас я сидела в раздолбанном автомобиле, сбежав из гостиницы, чтобы найти этого пропавшего человека…
–
В ответ он полез в карман и бросил на заднее сиденье одноразовую зажигалку.
–
Симо покачал головой и рванул вперед, изрыгнув первую порцию газов из выхлопной трубы. Я откинулась на спинку сиденья и тут же ощутила, как в меня впились пружины, выпиравшие из-под виниловой обивки. Потом я полезла в пластиковый пакет и испытала несказанное облегчение, когда извлекла из него один из больших альбомов Пола. Щелкнув зажигалкой, засветившейся скудным пламенем, я открыла твердую черную обложку и, чувствуя, как меня всю разрывает изнутри, стала один за другим просматривать сделанные им рисунки Эс-Сувейры. Что бы ни заставило его разодрать несколько своих альбомов – боль, ярость, саморазрушительный гнев, – видимо, в последний момент инстинкт самосохранения все же возобладал, ибо в этой папке лежали его лучшие работы. Более пятидесяти рисунков, новаторских и смелых во всех отношениях – в манере наложения линий, в сочетании абстрактного и репрезентативного, в достоверности изображения сука, изнемогающего в зное и пыли, – что было продиктовано его неистребимой потребностью представить каждую из запечатленных картин в абсолютно оригинальном стиле. В какой-то момент я закрыла папку и осталась молча сидеть в темноте, абсорбируя чувство утраты, которое распространялось по клеткам моего существа, как быстродействующий яд. Мой взгляд скользил по чахлым низкорослым кустарникам, по облакам, сквозь которые не проникал небесный свет. Тяжелейший стресс последних нескольких часов, душевные терзания и страх того, что я найду (если вообще что-то найду) в Касабланке… все это разом неожиданно навалилось на меня. Я с предельной ясностью осознала, что рельеф моей жизни изменился. И надежда стать матерью…
