Я расплакалась. Рыдала в темном салоне убогого автомобиля на глазах молчаливого мужчины, который поглядывал на меня в зеркало заднего обзора, смущенный столь бурным проявлением чувств. Симо закурил очередную сигарету, а когда я затихла, достал из сумки на переднем сиденье несколько кубиков пахлавы, завернутых в бумагу.
– Моя жена… она это приготовила, – сказал он на примитивном французском. – Поешьте.
–
В ответ Симо просто кивнул. Больше до самой Касабланки мы не обмолвились ни словом.
Я смежила веки, надеясь, что мне удастся заснуть. Сон не шел, и я снова открыла глаза. Потом, понимая, что поступаю немудро, вытащила из рюкзака дневник Пола и принялась просматривать его, поднося пламя близко к страницам, хотя существовала опасность, что при толчке рука моя дрогнет и бумага вспыхнет. Почти все листки пестрели набросками на скорую руку, бессмысленными рисунками, картинками-импровизациями, отображающими жизнь, которую он непрерывно наблюдал. Между ними вклинивались записи – памятки, размышления, признания – по две строчки, не больше. Огонь пластиковой зажигалки отбрасывал странные призрачные тени на страницы, испещренные зачастую афористичными откровениями моего мужа. Причем ни под одной из записей не было даты… как же это похоже на Пола, да? Числа, сроки – это все не про него. Поток его излияний, отражающих сомнения и недовольство собой, не имел определенной хронологии…
Потом, через несколько страниц, мое изображение – я, обнаженная, на кровати в номере нашей гостиницы.
Я зажмурилась. Вот почему никогда не следует читать дневники своих возлюбленных.
Ну все, нужно закрыть дневник. Немедленно.
Еще один набросок на скорую руку с моим изображением: я стою на балконе нашего номера, смотрю вдаль.
Выходит, Пол понимал, что, втайне от меня сделав вазэктомию, он зарядил ружье, которое в конечном итоге выстрелит ему в лицо.
Как в случае с ребенком: заверил меня, что жаждет стать отцом, зная, что ребенок ему совсем не нужен.
