Олива расхохоталась. Алкоголь и обаяние Салтыкова действовали на неё всё сильнее и сильнее. …Майкл, дочертив в Автокаде свою работу, выключил компьютер и пошёл на кухню проверить, не вскипело ли молоко на плите. Он поставил молоко и уже было забыл про него, но тут вдруг вспомнил.
– Мааайкл! – раздался вдруг со двора чей-то пьяный женский голос. Голос был молодой и грубоватый, как у подростка.
"Наверно, опять во дворе сидят пьяные компании" – с неудовольствием подумал Майкл. Ему даже в голову не пришло, что звать могут его.
– Майкл! Выходи к нам, Майкл! – крикнул опять тот же голос.
Майкл подошёл к окну. Во дворе были только двое, в одном из которых Майкл без труда узнал Салтыкова. Другая же была какая-то незнакомая девушка в белой майке, белых брюках и белых кроссовках, смуглая и темноволосая – по логике вещей, наверное, ни кто иная, как Олива. Она взобралась на самую верхнюю перекладину детской лесенки и сидела на самой верхотуре, балансируя в воздухе руками, пытаясь удержать равновесие; распущенные тёмно-каштановые волосы её пышной копной развевались по ветру.
– Маайкл! – опять крикнула она, – Выгляни в окошко – дам тебе горошку!
– Олива, ну слезь ты вниз ради Бога! – умолял Салтыков, стоя около лестницы, – У меня голова кружится глядя на тебя…
– Нет! Я Майклу спою серенаду, – и запела своим звонким грубовато-мальчишеским голосом:
– Я здесь, И-инези-илья!
Я здесь паад акноом…
– Ну тихо ты, господи! – Салтыков в отчаянии заламывал руки.
– Чего там тихо, – Олива залихватски присвистнула и заорала во всё горло:
– А-абьята Севи-илья
Ии мраком и сноом!
Майкл сдёрнул с вешалки кожаную куртку и, не зашнуровывая ботинок, выбежал во двор. А через полчаса все трое уже сидели на стене у Марсова поля, свесив ноги вниз…
– Представь себе, я всю ночь не сомкнула глаз, – рассказывала Майклу Олива, – Двенадцать часов чалиться в сидячем вагоне – это пытка! Поэтому у меня щас наверное такой осовелый взгляд, и один глаз больше другого…
– Нормальный у тебя взгляд, – сказал Майкл.
– А когда разводят мосты? – спросила Олива, – Это, наверно, охрененно красивое зрелище!
– Красивое-то красивое, но домой потом не попадёшь, – ответил Майкл, – А разводят их в полночь. Тогда же и метро закрывают, поэтому до двенадцати нам надо успеть по домам.
– Да, Мишаня, до двенадцати мы должны быть дома, – Салтыков посмотрел на часы, – А щас уже одиннадцать. Надо торопиться.
– А как же разведение мостов? – возразила Олива.
– Завтра посмотрим на разведение мостов, – сказал Салтыков, – А сегодня нам надо лечь пораньше – завтра с утра в Петергоф поедем. Надо выспаться.
– Что правда, то правда, – зевнула Олива, – Выспаться-то не мешало бы…
С этими словами все трое слезли со стены и отправились к метро. Там же и распрощались до завтра: Майкл поехал к себе, а Салтыков и Олива, выйдя на станции "Гостиный двор", пошли на Моховую улицу.
– Ты где ляжешь: с краю или у стенки? – спросил Салтыков, стеля постель и перебивая подушки.
– Я вообще-то всегда с краю сплю. Хотя мне без разницы, можно и у стенки, – Олива вытащила из чемодана пижаму и мыльно-рыльные принадлежности, – Ты стели, а я пока в душ схожу.
В тесной душевой, что находилась в конце коридора, почему-то не оказалось горячей воды. Олива кое-как подмылась, вычистила зубы и, переменив бельё, одела пижаму. Вроде всё. Но Олива почему-то ещё медлила в душевой, хотя и не собиралась мыться в холодной воде. Она завернула в целлофановый пакет зубную щётку и пасту, сунула туда где мыло. И тут ей на глаза попался маленький флакончик одеколона с феромонами – тот самый, который ей дарила Аня накануне зимней поездки в Архангельск.
"Подушусь-ка я им", – решила Олива. Фиг знает зачем она это сделала, у неё и в мыслях не было соблазнять Салтыкова. Просто, наверно, как любой женщине в присутствии мужчины ей хотелось и выглядеть, и пахнуть хорошо.
Салтыков лежал в комнате на кровати и смотрел чёрно-белый телевизор, стоящий в пыльном в углу. Олива поморщилась: её с детства раздражал телевизор, который каждый вечер придя с работы смотрел её отец. С отцом у Оливы были плохие отношения: её раздражало, когда он сидел в кресле, держа одной рукой газету, а другой – пульт от телевизора, и щёлкал, щёлкал по каналам до бесконечности. Так и запечатлелся в её памяти негатив с раннего детства: отец, уткнувшийся в газету и щёлкающий пультом по программам, и мать, худая и издёрганная, в халате и бигудях, пронзительно визжащая на мужа, что он опустился, дальше газеты ничего не видит, и не замечает, что в кухне течёт кран, мусорное ведро не вынесено, а у дочери опять двойка в дневнике…
– Выключи телевизор, – сказала Олива, – Давай спать.
Салтыков выключил телевизор и свет и лёг рядом с Оливой. Она лежала у стенки, хрустела чипсами. Ей хотелось пить, но Салтыков её опередил, отпив из горла большой бутылки "Спрайта". Газировки в бутылке ещё оставалось много, но пить после него из горла Олива побрезговала.
– На, – сказала она, протягивая ему остаток чипсов в пакете, – Я больше не хочу.
