Он сидел напротив неё, сидел прямо и самоуверенно, и так же самоуверенно орудовал вилкой и ножом, когда принесли пиццу. Олива же старалась сидеть прямо, но во всей её фигуре чувствовалась неуверенность. Перед ней лежала на тарелке большая пицца; лежали завёрнутые в салфетку вилка и нож, но Олива не знала как к ним подступиться: она не умела обращаться с вилкой и ножом, и ей от этого было страшно неудобно. Пицца дразнила её аппетит; Оливе хотелось бы плюнуть на всё, схватить пиццу руками и сожрать её так, как она привыкла есть дома пироги с капустой; ей хотелось выкинуть к чёртовой бабушке из стакана с колой дурацкую соломинку и выпить колу залпом, одним глотком, так чтоб пузырики в нос шибанули.
Но она стеснялась официантов и посторонних людей в пиццерии: её почему-то казалось, что все смотрят только на неё, на то как она ест. Главным же образом стеснялась она Салтыкова: он подавлял её своей самоуверенностью. Несмотря на внешнюю правильность поведения за столом, ел он жадно, едва прожёвывая куски, словно голодный. Олива смотрела на его прямоугольную коренастую фигуру в светлом жакете, его склонённую над тарелкой стриженую голову, и ей хотелось убежать отсюда куда-нибудь на свободу, где хорошо и просторно, и где нет этого прокуренного воздуха, официантов, Салтыкова и ощущения, будто тебя проплатили и записали в счёт вместе с пиццей и кока-колой.
– А ты чего не ешь? – спросил он её, оторвавшись, наконец, от поедания пиццы.
– Знаешь, – смутилась Олива, – Мне крайне неудобно, но я не умею есть пиццу вилкой и ножом…
– Правда? – заулыбался Салтыков, – Ну давай научу! Вот смотри: берёшь в правую руку нож… вот так… да. Теперь вилку сюда… Вот, умничка! Теперь отрезай…
Олива неловко отрезала кусок пиццы и отправила его в рот. От смущения даже вкуса не почувствовала: пицца была как резина. После второго куска дальше есть не захотелось.
– Ну чё, поехали к Москалюше? – Салтыков посмотрел на часы, – Как раз скоро шесть часов.
Он расплатился с официантом и вышел с Оливой из кафе. Они пошли к метро вдоль старых питерских зданий.
– Ты только не пугайся, когда Москаля увидишь, – предупредил её Салтыков, – Это чудо-юдо одеваться совершенно не умеет, стрижётся как дедушка. И морда лица у него – дай Боже…
– Почему это я должна его пугаться? – возразила Олива, – Майкл классный, я общалась с ним по аське. Главное ведь не то, какой человек снаружи, а какой он внутри…
Они остановились на мосту. Салтыков закурил и первый раз за всё это время посмотрел Оливе в глаза.
– Ты удивительная девушка, – произнёс он, – Обычно девчонки так не рассуждают.
Им всем гламур подавай. Не поверишь, наш Москалюша девственник до сих пор…
– Ну и что в этом такого?
– Как что? – удивился Салтыков, – Ведь ему уже двадцать два года! Я с четырнадцати лет уже трахался вовсю, а Москалюша наш дальше учебников ничего не видел. Он да Негод – два сапога пара. Оба до сих пор неохваченные.
– Как, и Негод тоже?
– Представь себе! Негод это отдельная история, – Салтыков бросил бычок в реку и продолжал – Ему никто из девчонок не нравится. Они за ним бегают, а он капризничает аки барышня. На самом деле, это у него комплексы ещё с детства, – Салтыков презрительно усмехнулся, – Он где-то до шестнадцати лет сильно заикался; щас, правда, это почти прошло, но ещё есть немного, особенно когда он волнуется.
Вот он и стеснительный такой. Живёт как затворник.
– Значит, у Майкла и у Димки нет девушек? – спросила Олива, – А у меня тоже обе подружки одинокие – что Аня, что Настя. Вот бы их всех перезнакомить! Аню с Димой бы свести, Настю с Майклом…
– А чё, было бы клёво! – с энтузиазмом сказал Салтыков, – Поженим их всех, а потом я на тебе женюсь. И будем дружить семьями!
Олива весело рассмеялась. Уж в чём в чём, а в чувстве юмора Салтыкову нельзя было отказать. Оливе даже в голову не пришло серьёзно отнестись к его словам.
– Ну чё, может, по пиву? – предложил Салтыков, когда они уже шли вдоль по Невскому.
– А! – махнула Олива рукой, – Ну давай, что ли…
Они взяли в палатке по бутылке пива и пошли к Летнему саду. Европейская чистота и стерильность скамеек в Летнем саду Оливу просто поразили. Она бесстрашно села на скамейку в своих белых брюках – и брюки так и остались белыми, без единого пятнышка. -…И вот, значит, хачик этот рыл у них на даче котлован, а спал в бане, – рассказывала Олива Салтыкову, – А папа её носился с ним как с писаной торбой – всё Коля да Коля, Коле надо купить удочки, Коле надо в баню телевизор поставить.
С дочерью родной так не возился, как с этим Колей. Ну и вот… Ночью когда все спали, она слышит – в окошко кто-то стучит. И тихо так с улицы зовёт: "Настья!
Настья!" Ну, вышла она к нему – чего, мол, надо? А он лопочет кой-как – по-русски плохо знал – дескать, телевизор у него там в бане не включается…
– Ну-ну, – фыркнул Салтыков, – Телевизор не включается! У него наоборот там уже всё включено!
