"Ну что ж, буду работать, буду вкалывать не жалея себя, – рассуждал Салтыков сам с собой, – Обойдусь и без вашей помощи! Тупые люди! Чёрствые люди! Как они не понимают, что я люблю её…" То же самое он думал, нервно бегая по платформе взад-вперёд, ожидая московского поезда, на котором должна была приехать Олива. Он прибежал на вокзал на час раньше, и теперь его нервы были на пределе. "Ну когда же, когда приедет поезд?! – лихорадочно думал он, сжимая в руке букет красных роз, – Любимая моя, пойми как мне плохо, я не могу больше ждать! Не могу, не могу, не могу!" "А что, если она не приедет?! – вдруг молнией стукнуло в его голове, и его аж в холод бросило, – Нет, нет, только не это! Она не могла, она не могла меня обмануть…" Салтыков вдруг остановился как вкопанный. Ему стало плохо. Он тяжело оперся на стену. Оклемавшись немного, опять забегал по перрону.
– Андрюха! – окликнул его вдруг чей-то знакомый голос. Салтыков обернулся – перед ним в потёртых джинсах и чёрной майке, играя мышцами, стоял Гладиатор.
– А, Славон, здорово, – рассеянно произнёс Салтыков, – А я тебя и не заметил…
– А я смотрю – бегает кто-то взад-вперед по перрону, думаю, ты или не ты, – усмехнулся Славон, глядя на букет роз, который сжимал Салтыков, – Ты чего тут бегаешь, весь взмыленный? Девушку что ли ждёшь?
– А ты что здесь делаешь?
– Да вот тоже московский поезд жду, – сказал Гладиатор, – Олива приезжает, знаешь?
Салтыков на секунду остолбенел, а потом с ненавистью оглядел Гладиатора с головы до ног.
– Вообще-то я её тоже жду, – сквозь зубы процедил он, – Ты разве не в курсе, что она моя невеста?
– Эээээ, – озадаченно протянул Гладиатор, – Хм…
– Да, Славон, она моя девушка. Ты не ослышался.
– Так. Не знал я этого, – наконец, выдавил из себя Гладиатор, – Ну извини, друг.
Неувязочка.
– Да ладно, ничего. Кстати, что там с походом на Медозеро? Ведь мы идём завтра, во сколько?
– Думаю, что с утра – путь туда неблизкий.
– Нуу, Славон! Кто ж встанет с утра? Лучше во второй половине дня…
Гладиатор уставился на Салтыкова своими большими, слегка навыкате глазами.
– Вы что, сговорились? То Панамыч выдаёт "ближе к вечеру"; теперь ты…
– А что Панамыч, он идёт?
– Да. Я ему дал задание купить мясо для шашлыка.
– А кто ещё идёт?
– Панамыч, Флудман, Хром Вайт…
– А Тассадар?
– Не, он не пойдёт. Оксану в больницу положили, знаешь?
– Да, Мочалыч говорил. Аппендицит у неё, кажется.
Парни помолчали. Мимо них прошли несколько Эмо-подростков. Гладиатор с неприязнью посмотрел им вслед.
– Ненавижу Эмо. Разорвать бы их всех на-кус-ки!
– Чем они тебе мешают-то? – спросил Салтыков.
– А зачем они? Только портят генофонд нашей великой нации. Нет, на куски таких, однозначно!
Вдали послышался шум приближающегося поезда. Салтыков занервничал.
– Ладно, Славон, тогда до завтра…
– До завтра, – сказал Гладиатор, – Тогда в два часа у МРВ?
– Да, в два часа у МРВ.
– Ну, я пошёл…
– Иди, Славон, иди.
Гладиатор ушёл, и волнение, утихшее было при собеседнике, овладело Салтыковым с новой силой. Между тем, поезд остановился; из дверей хлынули пассажиры. Салтыков ринулся туда, жадно выискивая среди них Оливу. Но вот, наконец, в толпе мелькнула её белая кофточка, оттеняющая смуглые плечи и лицо; мелькнули её тёмно-каштановые волосы, перехваченные сзади заколкой…
– Олива!
Минута – и Салтыков уже жадно обнимал эти плечи, целовал это лицо и эти волосы.
– Любимая моя, как же я ждал тебя… Эти две недели показались мне бесконечностью…
Он оторвался, наконец, от поцелуев и посмотрел ей в лицо.
– Ты такая красивая…
И снова заключил её в объятия, осыпал поцелуями.
– А где я буду жить? – спросила Олива, когда они, наконец, сошли с перрона и вышли на улицу Дзержинского.
– Я снял квартиру, – быстро сказал Салтыков, – У меня дома неудобно будет: там предки, да и ремонт…
– Ну, слава Богу, – Олива облегчённо вздохнула, – Сказать по правде, мне было бы неудобно останавливаться в доме твоих родителей…
Салтыков промолчал. Только, остановившись во дворе дома, где он снял для них квартиру, обнял и с силой прижал Оливу к себе.
– Я никому тебя не отдам, слышишь? Никто не сможет помешать мне быть с тобою рядом…
Внезапно город накрыла грозовая туча. Где-то в отдалении прогремел гром.
– Щас дождь ливанёт, пошли скорее в дом! – Олива высвободилась из его объятий.
Небо и правда уже уронило несколько капель дождя. Когда Салтыков и Олива вошли в тёмный подъезд и поднялись на девятый этаж, дождь косым ливнем хлынул как из ведра.
Квартира, в которую Салтыков привёл Оливу, оказалась какой-то обшарпанной и мрачной, какими вообще бывают съёмные квартиры. Из мебели в комнате стояла только старая раздолбанная софа да платяной шкаф; кухни же не было вовсе.
– Ты пойдёшь в душ? – спросила Олива, разбирая свой рюкзак.
– Иди, я потом. …Она вышла из душа, переодетая в длинную ночную сорочку до пят и, сложив одежду, ещё медлила около тумбочки. Салтыков лежал на постели и курил. Выбросив бычок за окно, он подошёл к Оливе сзади, погладил по спине, поцеловал-укусил в шею. И произнёс:
– Я ревную тебя к Гладиатору.
– На каком основании? – удивилась она.
– Он испытывает к тебе симпатию.
