Ответ был следующим: "Никто никогда не может знать. Это может быть глупый заговор, и может быть, что Канцелярия – это сумасшедший дом, с фракциями, дёргающими и тянущими в своём направлении, чтобы добиться собственных целей. Гесс и, возможно, Вайцзекер хотят рационального урегулирования, они разработали шестнадцать пунктов и убеждают фюрера одобрить их, а затем вступает бредовый Геббельс с другой историей о том, что немцев кастрируют в Коридоре. Приходит Риббентроп и настаивает на том, что эти условия бессмысленны, поляки, науськиваемые британцами, соглашаться не будут. 'Позвольте мне представить их', – говорит он, – 'и посмотрите, какая будет реакция Гендерсона'. Он возвращается к Гитлеру и говорит: 'Я представил их, и Гендерсон сделал вид, что не может их понять. Он пришел поздно, потому что хотел бросить вызов вам, ожидая конечного срока, который вы установили'. По моим догадкам, было что-то в этом роде".
Пристойный и сдержанный Джеральд Олбани очень удивил Ланни своим ответом на это объяснение. "Какая гнида!" – сказал он.
Ланни ничего не говорил о духах Бисмарка и Гинденбурга, Хайнцельмана и Эккарта и других старых камрадов. Но в тайниках его души стоял шепот: "Ади вышел из-под их влияния, и Риббентроп снова завладел им!" Он не мог подавить мысль: "Боже, если бы мы остались там даже с риском для жизни?"
Но было уже слишком поздно, и не было нужды об этом беспокоиться. Он мог только ждать и наблюдать, что произойдёт. И его друзья из министерства иностранных дел сидели там, парализованные, беспомощные. Все британское правительство, вся Британская империя, находилось в одном и том же состоянии. Они потеряли то, что военные назвали инициативой, и могли только ждать, что им скажет бывший обитатель приюта для бездомных, о том, что будет с ними дальше. Приходили польские сообщения, что немецкие патрули уже пересекли границу в нескольких точках. Это правда? Никто не знал, чему верить!
III
Официальные лица говорили об усилиях, которые они предпринимали в этот день, сначала, чтобы получить текст шестнадцати пунктов через друга Геринга, а во-вторых, убедить поляков связаться с Берлином и указать на их готовность вести переговоры на основе требований Германии. Польский посол должен был увидеть Риббентропа, и Риббентроп спросил, к чему он пришел, и имеет ли он все полномочия для переговоров? Липски, поляк, ответил Нет. Приняло ли его правительство шестнадцать пунктов? Липски ответил, что этот текст никогда не был представлен ни ему, ни его правительству. Он только видел то, что было опубликовано в дополнительных изданиях берлинских газет. Как можно вести дипломатические переговоры подобным образом?
Пока Ланни сидел, разговаривая с этими несчастным дипломатическим трио, которые неохотно передавали свой бизнес военным, появился посыльный с посланием сэра Невила из Берлина, сообщавшим, что Липски снова видел Вейцзеккера в девять пятнадцать тем вечером. Ему было сказано, что фюрер ждал два дня прибытия польского полномочного представителя, и теперь он мог только предположить, что его предложения были еще раз отвергнуты. Англичане, молча, смотрели друг на друга. – "Значит, он собирается воевать!"
Некоторое время они говорили о немецкой армии. Кто был в Бергхофе, пока там был Ланни? Генерал Кейтель, начальник штаба? Ланни сказал: "Да, он один из нацистских фаворитов, но я с ним не общался". И Браухич? – "Да, он Юнкер старой формации и приятель моего друга Эмиля Мейснера. Райхенау был там и выдал мне военный пропуск для выезда в Швейцарию".
Знает ли Ланни, каково отношение этих людей к вопросу войны? Он знал, что они разделились в своих советах, но согласились, что война должна быть сейчас или никогда. С ними было несколько метеорологов. Один из них пожилой профессор, который знал Бисмарка и рассказывавший о нем. В наши дни военная стратегия зависит от метеорологов, и они предупредили фюрера, что это солнечные дни и сухость на плоских равнинах Польши не будут длиться вечно.
А потом вопрос о Франции и отношении французских политиков. Ланни сказал, что Франция находится в том же положении, что и Германия. У неё в качестве министра иностранных дел гнида. В Париже нет более коварного и коррумпированного умиротворителя, чем болезненный и длинноносый Бонне. Три англичанина не сказали Да, но они не сказали Нет. Они спросили о Даладье, который только что написал Гитлеру, что
