— Винцо и в самом деле неплохое, — криво усмехнулся Кордиш. — Совсем неплохое. А кто виноват, что мы не ладим? Возможно, у меня нет таких знаний, как у Теодореску, но и этого достаточно — пыль пустить в глаза немудреная штука. Я припоминаю, как однажды на фронте, до моего тяжелого ранения… — начал он, но тут же забыл, что хотел сказать, и снова приложился к стакану, думая про себя: «Смотри, как подлизывается, как ластится ко мне…»
— Конечно, Теодореску бескорыстен, — продолжал Кордиш, иронически улыбаясь. — Но посудите сами, госпожа Эмилия, зачем он связался с коммунистами? Затем, чтобы в подходящий момент сесть нам на шею? Зачем расколол румын на ярмарке, когда те дрались с венграми, и стал сулить им землю? Надеюсь, вам известно, чью землю? Я румын, госпожа…
— И мы, — мягко сказала Эмилия.
— Послушай, Петре, — раздался у плиты злой голос старухи. — В кого ты такой злющий? Отец, мать, братья — все люди порядочные, добрые, а ты в селе всех ненавидишь.
— Тетушка Анна, — не рассердившись, ответил Кордиш. — Вы ничего не понимаете в политике.
— Зато ты понимаешь, много понимаешь, горемыка. Даже от тестя и то не получил обещанного, жену вырядил по-барски, так, что до сих пор все село смеется… Много ты в политике смыслишь.
— Мама, не лезь не в свое дело! — крикнула Эмилия и подмигнула Кордишу, намекая, что мать не в своем уме, не знает, что говорит.
Вначале этот унизительный разговор, уступки ничтожному подлому и завистливому человеку заставляли Эмилию страдать. Но вскоре это чувство исчезло, и ей всерьез захотелось смягчить Кордиша, заставить его признать превосходство Джеордже. Ей казалось, что ее долг — сблизить Джеордже с теми, кто его не любил или не понимал.
— Как чувствует себя на новом месте господин Суслэнеску?
— Хорошо, очень хорошо, — высокомерно ответил Кордиш. — Очень, очень хорошо. Ест и пьет вместе с нами и чувствует себя среди румын.
Эмилия сделала вид, что не поняла намека.
— Все мы, господин Кордиш, должны объединить силы и работать на благо села… сделать людей добрее и лучше.
— Согласен. Но как? Как именно?
Кордиш заметил на столе брошюру Маркса в красной обложке и взял ее кончиками пальцев, словно боялся обжечься.
— Кто это читает? — удивленно спросил он.
— Я, — ответила Эмилия. — Хочу разобраться в идеях мужа. Все, что там написано, прекрасно и правдиво.
В действительности Эмилия не прочла ни строчки, но в эту минуту она готова была драться с Кордишем за эти незнакомые ей идеи.
В комиссию по разделу земли, кроме Митру Моц и Катицы Цурику, вошли Анатолие Трифан, прозванный Миллиону за то, что он очень любил это слово и все исчислял в миллионах — и население села, и рыбу в Теузе, и бутылки выпитой им цуйки, Лазарь Сабэу — молодой солдат, вернувшийся с фронта без ноги, Савета Лунг — вдова с двумя детьми, которая с той минуты, как ее выбрали, не переставала причитать по мужу, убитому где-то в излучине Дона, и еще два пожилых крестьянина. Класс с трудом удалось освободить от народа. Люди боялись выйти — как бы в их отсутствие чего-нибудь не случилось. В коридоре поставили длинный стол, из примэрии принесли списки, и запись началась.
Митру важно уселся, вставил в ручку новое перо, заглянул в чернильницу — хватит ли чернил, засучил рукава и неуверенным голосом выкрикнул первое, значившееся в списке имя:
— Аврам Аврам!
— Здесь, — гаркнул крестьянин и стал пробираться к столу, толкая перед собой жену и троих детей. — Здесь я, Митру. Здесь, дорогой!
— Сколько у тебя земли? — спросил Митру, и голос у него странно дрогнул.
— Полтора югэра, да и те заложены в Сельскохозяйственном банке.
— Банку можешь шиш показать, — зло сказал Митру. — Скоро и банки отберут у господ.
— Дай-то бог! — не очень уверенно поддержал его Аврам.
— Подпишись.
Аврам долго вытирал руки, потом тщательно, буква за буквой, а одну даже два раза, вывел свою фамилию.
— Да кончай же быстрее, не один ведь! — послышался у него за спиной чей-то нетерпеливый голос.
— Аврам Мэриуца, — выкрикнул Митру.
— А я неграмотная, — быстро ответила женщина.
— Постыдилась бы, два-то класса все-таки кончила.
— Забыла все. Умею писать только «а», «м», «с» да еще вроде «о».
— Сколько у тебя земли?
— На погосте получу, когда помру, а ту, что имела, продала. И эту продам, когда выделят, а на деньги поставлю каменный крест Траяну моему горемычному. Кто знает, где покоится его прах, будь они трижды прокляты, те, кто послал его на фронт, не дожить бы им до завтрашнего дня.
— Где ты, мой Мирон, горе мое? — зарыдала и Савета Лунг.
— Кыш вы, бабы! — прикрикнул на них Митру. Но тут же смягчился. — Нелегко вам, конечно, да что поделаешь.
В опустевшем душном классе остались лишь Джеордже и Арделяну.
— Я звонил на рассвете в уездный комитет, — сообщил Арделяну. — Журка говорит, что в царанистской газете появилась заметка… Постой, я записал, — и он вынул из кармана помятую бумажку. — «Начинается самоуправство. Сигнал с места. В селе Лунка любимый, уважаемый всеми староста был изгнан из примэрии коммунистом — темным, несознательным элементом, который угрожал ему смертью и т. д.».
