— Митру становится знаменитостью, — улыбнулся Джеордже.
— Журка посоветовал, чтобы выбрали старостой какого-нибудь всеми уважаемого середняка. Как насчет Гэврилэ Урсу?
— Не знаю, ума не приложу. Человек он, конечно, честный и пользуется уважением, но с ним что-то неладно. Видно, к царанистам метит, не то еще что-то в этом роде. Если бы я мог поговорить с ним откровенно. Но ты сам видел, что он мне угрожал, а это не в его привычках…
Арделяну почесал лоб.
— Если я буду говорить, еще хуже выйдет. Кто я ему — механик, да еще и коммунист в придачу…
— Что-нибудь придумаю… Постараюсь встретиться… — сказал Джеордже и, сменив тему разговора, спросил у Арделяну, где он устроился и не хочет ли остановиться у них. Тот отказался, сославшись, что живет в своей прежней комнате. Старушка вдова, прослышав, что он стал «большим человеком», не знала, чем ему угодить. Арделяну удалось разыскать часть своих книг, и он с удовольствием и волнением принялся перечитывать их потрепанные страницы. По вечерам к нему приходили крестьяне, все усаживались у ворот на зеленый краешек канавы, курили и толковали между собой до поздней ночи. Арделяну любил эту окраину села с низенькими, покосившимися домиками. Здесь обитала самая революционная часть населения Лунки — бедняки, не поддавшиеся на удочку царанистов и не зараженные национализмом. Они хотели земли и отваживались открыто ее требовать.
Время подходило к обеду, а запись продвинулась еще очень мало. Хотя большинство крестьян слышало, что сказал утром Джеордже, многие требовали дополнительных разъяснений. Одни просили, чтобы Митру указал в списке, какую именно землю они получат, другие, которых Кордиш успел напугать, шепнув, что из Арада готовятся выступить против них войска, боялись подписываться, заявляя что достаточно их фамилий, написанных рукой Митру. У Митру пересохло в горле, по онемевшей руке бегали мурашки. В довершение всего он страшно проголодался. Утром он ничего не ел, так как дома не нашлось ни крошки мамалыги. Вот уже несколько дней, как они ели одни щи из крапивы. Однако, пока говорил Джеордже, и в особенности позднее, когда его выбирали, Митру было не до еды. С глубоким волнением представлял он себе, как вернется с тока ил телеге, тяжело нагруженной мешками, осторожно, по одному опустит их на землю и отнесет на чердак. Там он погрузит руки до локтя в золотую прохладную гору зерна. Однако теперь голод так мучил его, что фамилии в списке и лица людей расплывались перед глазами. «Проклятая жизнь! Председателем стал, а в животе все равно бурчит». И все же Митру готов был избить каждого за малейший намек, что он голоден. Этого еще не хватало, чтобы Клоамбеш посмеялся над ним. «Голодный председатель…» Раньше Митру намеревался занять денег у Джеордже или Арделяну, но теперь отказался и от этой мысли — еще подумают, что вступил в партию из-за денег. Хотя бы выкурить цигарку, но старики, сидевшие с ним за столом, курили трубку, а Сабэу ушел домой.
Позднее к столу подошел Джеордже.
— Не сделать ли нам перерыв часа на два? — нагнувшись, шепнул он на ухо Митру. — Пошли к нам обедать.
— Не могу, товарищ директор, — покраснев, ответил Митру. («Товарищ» он произнес робко, словно боясь обидеть Теодореску, но чувствовал, что именно так должен называть его.) — Бедняга Флорица и так, наверно, заждалась меня. Совсем от дома отбился… скоро Фэникэ меня узнавать перестанет. Уж как-нибудь в другой раз, коли позовете. Благодарствую!
— Пошли, Митру, выпьешь хотя бы рюмочку цуйки.
— В голове помутится, благодарствую, — снова отказался Митру, взглянув Джеордже прямо в глаза. — Так хочется есть, что, ежели выпью рюмочку, опьянею, а Флорица ждет меня с обедом. Еще капельку — и пойду. Желаю вам кушать на здоровье.
— Должно быть, вкусно готовит твоя баба, Митру, если отказываешься отведать обеда у такой первоклассной мастерицы, как директорша, — вмешалась Катица Цурику.
Она встала со стула, расправила все свои двенадцать накрахмаленных юбок и сладко зевнула.
— А я удалюсь на часок. Пойду приготовлю себе омлет.
— Что? — вытаращил глаза Митру.
— Яичницу.
Стоявшие у стола крестьяне забеспокоились.
— Это что же получается? Кончилась запись?
— Не кончилась, — крикнул Митру. — Имейте терпение. Запись дальше идет!
— Хорошо, Митру, — улыбаясь, сказал Теодореску. — Как только пообедаю, подменю тебя. Курево есть?
— Вот только что кончилось…
И Митру продолжал записывать фамилии подходивших к столу людей.
Подняв глаза, он неожиданно увидел сына. Фэникэ стоял, опершись о стол, и не осмеливался обратить на себя внимание отца. Флорица вымыла сына, надела на него чистую рубаху, но мальчик был так худ, что казался прозрачным. У Митру болезненно сжалось сердце.
— Тебе что?
— Мама послала, приказала домой идти, обед готов.
— А что, твоя мать разве не знает, что я занят? — спросил он, но таким тоном, словно говорил: «Хороший ты у меня парень, радуешь отца, вот тебе два лея, пойди купи себе конфет».
— Верно, не знает, — нерешительно ответил Фэникэ. Крестьяне, нетерпеливо топтавшиеся у стола, переглянулись.
