Кордиш пришел на школьный двор с намерением записать всех, кто посмеет требовать земли. (Клоамбеш предполагал, что таких будет очень немного. Ведь он уже успел пустить слух, что тем, кто окажется в списках, не поздоровится.) Однако, когда Кордиш увидел толпу, заполнявшую двор, битком набитые классы и услышал со всех сторон похвалы по адресу Теодореску, им овладела горькая, мучительная зависть к огромной популярности Джеордже. Что бы ни случилось впоследствии, крестьяне никогда не забудут, как ратовал за них Теодореску.
— И ты здесь, Петре? — окликнул его старший брат, стрелочник Кула.
Кула переходил от группы к группе и «агитировал», как поручил ему Арделяну. Кордиш таинственно подмигнул ему и махнул рукой, сам не зная, что́ это должно означать. Потом он спрятался за стеной сарая, вытащил из кармана потрепанную тетрадку и принялся записывать в нее крупными кривыми буквами фамилии толпившихся перед школой крестьян, но быстро устал и решил, что проще будет запомнить, — пришли все сельские голодранцы и вдовы.
Заметив голову Кордиша, торчавшую из-за угла сарая, Эмилия подошла к нему.
— Что вы здесь делаете? — удивилась она.
«А, чтоб тебе пусто было, корова, — выругался про себя Кордиш. Он не знал, кого больше ненавидит, — Эмилию или ее мужа. — Если бы не ее шашни в инспекторском отделе, быть бы мне директором во время войны. Сам черт не спихнул бы меня с этого места, коммунистом бы стал, но не выпустил из рук школу».
— Заходите, — нерешительно предложила Эмилия, обеспокоенная недружелюбным молчанием Кордиша. — Что вы здесь делали?
— Мочился! А разве нельзя? — грубо отрезал Кордиш.
Эмилия смутилась и покраснела. «Опять он пьян и ищет скандала». Она побаивалась невозможного характера Кордиша — одно безобидное слово могло вызвать у него целый поток грязных ругательств и оскорблений. Только молчание ограждало от риска, что он набросится на собеседника с кулаками.
— Я думаю, — начал Кордиш басовитым, хриплым голосом, — я думаю, что́ скажут в инспекторском отделе, когда узнают, что вы отменяете в школе занятия и устраиваете там политические сборища. Ведь это, как вам известно, запрещено законом.
Эмилия молчала, охваченная непонятной робостью. В это утро ей хотелось быть ласковой со всеми. Если бы Кордиш не был таким грубым, Эмилия пригласила бы его в дом, угостила, поговорила о жене и ребенке. Сделав над собой усилие, она все же постаралась изобразить на лице приветливую улыбку и положила учителю руку на плечо.
— Это революция, господин Кордиш. Я видела революцию девятнадцатого года в Венгрии и могу сказать, что…
Кордиш с достоинством отступил на шаг. Заметив, что Эмилия ищет примирения, он еще больше обнаглел.
— Пусть господин или товарищ директор поступает как ему угодно, но я считаю своим долгом сообщить об этом в инспекторский отдел. По телефону сообщу, сударыня!
Эмилия нахмурилась, чуть было не обругала его, но вовремя сдержалась и взяла Кордиша под руку.
— Не надо, господин Кордиш, не старайтесь казаться злее, чем вы есть на самом деле. Бедные люди, они столько выстрадали на фронте!..
— А что тут особенного? Будто я там не был.
— Знаю, господин Кордиш, и именно поэтому считаю, что вы хорошо понимаете мужа. Зайдемте, у нас есть превосходное вино, кроме того — я испекла печенье. Вы непременно должны как-нибудь отобедать у нас с женой и сыном. Он очень мил, похож на моего племянника Андрея — в детстве он был таким же шустрым и смышленым мальчуганом.
Несмотря на кипевшую в нем злобу, Кордиш заулыбался.
Они вошли в кухню.
— Послушай, Милли, — громко сказала старуха, не заметив Кордиша. — Я так думаю, что Джеордже надо поговорить с тем коммунистом, механиком, пусть даст и нам землю, а то бедняга Джеордже столько перенес у этих русских. Получить бы тот чернозем, с него знаешь сколько можно снять?
— Что только не взбредет тебе и голову, мама! — крикнула Эмилия, побледнев от злости и стыда.
— Я-то поумнее вас! Будь спокойна!
Кордиш многозначительно закашлял, но Эмилия быстро налила ему стакан вина и подвинула блюдо с печеньем. Учитель выпил вино и уставился в пустой стакан.
— Я хочу обратить ваше внимание, госпожа, — торжественно начал он. — Все это имеет двоякий смысл, как утверждают, впрочем, и марксисты. История говорит, что…
Тщетно стараясь найти пример, о чем говорит история, Кордиш вдруг рассердился и закричал:
— Никто не знает, как все обернется. Сегодня пан — завтра пропал. «Решили воспользоваться моментом — урвать лакомый кусок», — вертелось в его разгоряченном мозгу.
Эмилия стояла рядом, сжимая кулаки, пока не почувствовала, что ногти впиваются в ладони.
— Господин Кордиш, мы с мужем очень сожалеем, что наши с вами отношения оставляют желать лучшего.
— М-да! — с упреком подтвердил Кордиш. — М-да!
— Особенно я. Мы ведь односельчане. Вы так популярны здесь, так привязаны к селу и должны нас понять. Ну, доставьте же удовольствие, выпейте еще.
