Она смутно ощущала что-то среднее между нежностью и недовольством. Потом подумала, что должна чем-то расплачиваться за эти годы, — и платит за них возрастом их ребенка.
Когда Джеордже уснул, Эмилия еще долго гладила его по лицу. Теперь в ярком солнечном свете все эти ночи казались ей чем-то драгоценным, словно они преобразили ее, сделали отличной от других людей. В классе вдруг задвигались, зашумели, затопали ногами.
— Что там? В чем дело? — забеспокоились толпившиеся во дворе крестьяне.
— Митру Моца выбрали председателем комиссии.
— Правильно! — закричали в толпе. — Человек честный, за дело горячо возьмется.
— Тише вы, Митру Моц говорить будет!
— Держись, Митру, ведь не привык.
Неестественно тонкий от волнения голос Митру ясно раздавался во дворе.
— С божьей помощью все бывшие солдаты и вдовы героев получат землю.
— А мы? — крикнул тогда торчавший на плетне сельский свинопас Пуцу.
Это был худой как скелет, смуглый цыган в старой зеленой шляпе, подаренной писарем, подпоясанный кнутом, за который был заткнут рожок. Пуцу получил землю еще после первой войны, по вскоре пропил ее.
— А мы? — с горечью повторил свинопас, качаясь вместе с плетнем.
— На что тебе земля? — напустились на цыгана сразу несколько крестьян. — Все равно продашь и пропьешь. Ты что, тоже побывал под Сталинградом?
— А кто за твоими свиньями смотрел? А? — рассердился Пуцу. — Под Сталинград ходил Гитлер, а не добрые люди. Вот оно!
— Я слышала, что получат все бедняки, а не только те, кто побывал на фронте, — успокоила его Эмилия.
— Спасибо, госпожа, не забудьте обо мне, а то эти думают, что если я цыган, то можно и поиздеваться.
В другом конце двора, на лестнице, ведущей на чердак амбара, восседала Катица Цурику, окруженная плотным кольцом слушателей. Ее почитали за изысканный язык и за то, что она выписывала газету. Катица говорила как можно громче, то и дело вытирая широкое лицо кончиком платка.
— Да, дорогие односельчане! Пришло наше время, как говорится в стихотворении.
— А неужто так насовсем и отдадут? — вмешался какой-то светловолосый краснолицый парень.
— А ты думаешь, Иосиф Лапу, что я, помогавшая рожать твоей матери, солгу тебе? Правительство господина
— Скажи лучше, тетя Катица, — обиделся парень, — ты и впрямь что-нибудь знаешь или просто болтаешь от нечего делать?
В эту минуту, словно в ответ на вопрос парня, окно одного из классов распахнулось, и оттуда высунулось красное вспотевшее лицо.
— Тетя Катица! Катица Цурику! Тебя тоже выбрали в комиссию!
Катица покраснела как рак, кубарем скатилась с лестницы, растолкала народ и кинулась к воротам.
— Куда же ты?
— Пойду переоденусь! Вы разве не слыхали?
— Ежели на то пошло, так на той неделе выйдем пахать, — рассуждали стоявшие вдоль стен крестьяне. — Грех земле понапрасну пропадать.
— Ишь как заспешил, кум!
— А ты как думал? Довольно горя хлебнул на своем веку.
— Да кто такой Митру Моц, что ему такую силу дали?!
— Пусть будет хоть самим сатаной, только бы землю дали.
— А зачем поп сует нос в наши дела? — надрывался в другой группе Павел Битуша. — Пусть смотрит за своей бородой! Ведь я не спрашиваю, чем он занимается по ночам с попадьей?
— Лучше бы помолчал, Битуша, — остановил его кто-то из стариков. — Все равно тебя не выберут. Помяни мое слово.
— Это почему же? — возмутился Битуша.
— Да уж так вот, не выберут — и все.
Через узкую калитку во двор, спотыкаясь, ввалился Кордиш. Вид у него был больной. Он всю ночь пропьянствовал с Суслэнеску и теперь страдал от головной боли.
Кордиш был восхищен, что в доме его поселился такой тонкий человек, как Суслэнеску. Тот рассказывал ему о многих вещах, а он, ничего не понимая, с глубокомысленным видом чмокал губами и сочувственно сетовал на глупость людей. Супруги Кордиш постелили Суслэнеску в своей комнате, так как другой у них не было. Проталкиваясь между людьми, Кордиш нехотя отвечал на приветствия и с презрением посматривал по сторонам. Идиоты несчастные! Суслэнеску прав. Господа коммунисты готовятся к выборам и решили приманить крестьян землей.
