Ю р а (бежит за нею). Дудки!
И р и ш а (издали). А вот и любишь!
Ю р а (на весь парк). Никогда!
И р и ш а. А я говорю — любишь! Любишь!.. Любишь!..
Совсем стемнело.
Но голоса их еще долго были слышны из темноты.
А последний луч нашего не имеющего себе равных заката остановился на миг на Андрее Андреевиче. Андрей Андреевич улыбался.
З а н а в е с.
1969
<p><emphasis>ГДЕ ТВОЙ БРАТ, АВЕЛЬ?</emphasis></p><p>Монолог в двух частях</p><p><emphasis><strong>1</strong></emphasis></p>Я просидел все утро у моря, на горячей гальке, и остался там, когда подошло время обеда и все ушли с пляжа в город.
В эти часы в столовых и кафе толчея, приходится подолгу выстаивать в очереди, а когда подойдешь к дышащей вялым жаром жестяной стойке самообслуживания, там, как и полагается, ничего уже и нет. Попозже, к пяти, перед самым перерывом, потребитель рассасывается, а на кухне, бывает, уже готово вечернее — с наценкой — меню. Настоящих ресторанов в этом городке нет, так что выбирать не приходится.
Солнце сильно напекло мне голову, но перебираться на освободившиеся лежаки под навесом было лень. Во время отпуска больше всего я ценю в себе лень. Самый активный вид отдыха, жаль, медицина этого пока не поняла. В пятом часу я натянул на себя рубаху и жеваные штаны и пошел обедать в «Волну». «Волна» — это что-то вроде поплавка, узкий деревянный настил на сваях, сооруженный перпендикулярно берегу. Конечно же все столики в тени были заняты, и я сел на противоположную, солнечную сторону. Тут, кроме меня, не было никого. Ярко-красный пластик стола был горячий и липкий, стул обжигал и сквозь штаны, когда я сел на него; море лежало совсем неподвижное, окурки, яблочные огрызки и картонные стаканчики из-под мороженого густо облепили прохладные даже на вид сваи, а официантка все не шла. Следом за мной в кафе вошел человек в легкой рубашке навыпуск и с цветастым полотенцем, перекинутым через плечо. Я его заприметил еще на пляже — на курорте, да еще таком немноголюдном, как этот, новые физиономии сразу бросаются в глаза. Он лежал неподалеку от меня, под навесом, и то и дело поглядывал в мою сторону — то ли спутал меня с кем-нибудь, то ли просто от нечего делать. Любознательность, этот мощный двигатель прогресса, развита, между прочим, больше всего у бездельников.
Он потоптался в тени у занятых столиков, ожидая, чтобы кто-нибудь освободил место, потом присел боком на парапет и снова внимательно поглядел на меня, но я сидел к нему почти спиной, да и черт с ним. Солнце здорово напекло мне голову, она тихо гудела, а тут еще невеселые запахи с кухни.
Подошла о ф и ц и а н т к а наконец.
