Отсюда мне был виден пляж, справа от поплавка. Он опять запестрел синими и красными купальниками, зонтами, полотенцами. Громкоговоритель с крыши спасательной станции сипел, надрываясь:
«Девушка в белой шапочке, вы заплыли за флажки, вернитесь!»
Тут он мне вдруг сказал совсем неожиданно:
О н. Странное дело, мне ваше лицо как бы знакомо, откуда бы?
Я взглянул на него в первый раз внимательно. Нет, я его, слава богу, не видал раньше.
Я. У меня, знаете, плохо со зрительной памятью. Может быть, снимете очки — узнаю.
Он снял темные очки.
О н. Глаза режет, я против моря сижу, больно смотреть.
Стоит ли ездить на курорт, чтобы там еще знакомых встречать? С меня вполне хватает жары и моря.
Я. Нет, извините, не узнаю.
Он улыбнулся, развел руками.
О н. Как за сорок нынче — необратимые процессы. Вам тоже небось сорок шесть, сорок пять?
Я. В этом роде.
Он очень повеселел от этого.
О н. Вот-вот! Как говорится, прощай любовь в начале мая, — давление, перебои, бессонница, верно?
Солнце будто прямо-таки целилось в мою голову, пекло, как сквозь увеличительное стекло. Голова уже гудела вовсю, а я знаю, чем это может кончиться, у меня это уже раз было.
Я. Голову напекло.
О н. А вы прикройтесь платком. Знаете — узелки на концах завяжите. Или шапку сделайте.
Он достал из кармана газету, протянул мне.
Вчерашняя, я уже прочел.
Я взял у него газету, стал мастерить шляпу.
Я. Спасибо. В первый раз за весь отпуск взял в руки газету.
О н. Вот напечет, не заметишь сам, а там — инсульт и — будь здоров.
В самую точку, подлец, попал!..
Ничего у меня со шляпой не получалось.
Давайте-ка сюда.
Он ловко и быстро сложил газету вдвое, вчетверо, вот и шляпа готова, вроде тех, что носят маляры.
Обознался, не за того вас принял, не обессудьте. Готово, как в ГУМе.
Он отдал мне шляпу.
Я. Спасибо. Ловко вы это — раз-раз, где выучились?
Я надел ее на голову, сразу вроде не так печь стало.
О н. Это я умею. Вы кем работаете, извините?
Я. Дорожник, дороги строю.
О н. Почти коллеги! Я — дома. Школы, главным образом. Школы, интернаты, садики, ясли.
Он улыбнулся чуть застенчиво.
Вообще детишек люблю. У самого — трое. Сыны. У вас тоже — наследство?
Не было у меня наследства, так уж вышло. Так получилось.
Я. Нет. Нету.
Он достал бумажник, вынул из нею фотографию, протянул мне.
О н. Всем семейством.
Я взял у него фотографию, поглядел на нее.
Я. Один к одному. Ваша жена?
Он достал другую карточку, протянул ее мне не сразу и посмотрел при этом на меня внимательно и выжидающе.
О н. А это я, четверть века назад, перед самой войной.
С фотографии глядело на меня ничем не примечательное молодое лицо, вполне типичное, похожее на тысячи обыкновенных русских лиц. Да и выцвела она порядком, пожелтела, потерлась.
Я вернул ему фотографию.
Я. Здорово вы изменились, скажем прямо.
Он опять сунул мне ее.
О н. Какой я был, а?!
Я опять поглядел — лицо как лицо. А он все настаивал:
А?..
Я возвратил ему карточку.
Я. Да, конечно. Все-таки двадцать пять лет как-никак, тут уж ничего не поделаешь.
Он тихо рассмеялся, спрятал фотографии в бумажник, бумажник — в карман.
О н. Еще бы не измениться!.. Зрительная память, говорите? А у меня — наоборот, с годами, знаете, обостряется. Здорово изменился, верно? А как же — годы!
Он похлопал рукой по карману, в который спрятал бумажник с карточками.
