Жажда над ручьем полностью

Голова у меня гудела еще сильнее прежнего, хотя и стало совсем не жарко, но в грозу или перед грозой, когда резко меняется давление, у меня всегда начинает гудеть голова и сердце колотится как бешеное.

Я вдруг решился все-таки. Ошибся — извинюсь, только и всего, он поймет.

Наша официантка убирала соседний столик. Я повернулся к ней.

Я. Вот что… пожалуйста — водки. Бутылку «Столичной».

Он удивился:

О н. А не сухого ли? Все же легче.

Я. Не так уже жарко сейчас.

И — официантке:

И рюмки.

Она не выразила никакого удивления, не спеша ушла к буфету.

Ноги у нее действительно были очень красивые.

О н. Водка так водка, какой русский человек откажется.

Извинюсь, ничего страшного.

Я. А вы меня узнали?

Он и бровью не повел.

О н. Поначалу показалось, да. Вы не обиделись, надеюсь?

Я. А вы еще всмотритесь.

Он даже рассмеялся.

О н. Сперва я обознался, а теперь, похоже, — вы? Бывает.

Я. А все-таки?

Я снял с головы этот дурацкий бумажный колпак.

Ну?!

Он снисходительно улыбнулся.

О н. Нет. Вот разве выпьем, там уж всякое может померещиться, что было, чего не было. Хотя я, знаете ли, с некоторых пор совершенно не пьянею, сколько бы ни выпил, отчего бы, а?..

Я. А если я напомню?

Мне показалось, что он насторожился, будто отодвинулся от меня куда-то подальше.

О н. Вы шутник. Только я на шутку не обижаюсь.

Сердце колотилось так, что, казалось, выскочит из ребер.

Я надавил на грудь рукой, это мне помогает, не так больно. Он это заметил.

Что — сердце? Перекалились на солнце, должно быть. В нашем возрасте уже надо себя беречь, вот и водку зря заказали.

Я опустил руку.

Я. Отчего же? Выпьем, может быть, что и вспомнится из того, что позабыли, не исключено ведь, а?

О н. Шутка шуткой, а… Если мешаю, могу и уйти.

Он поискал глазами официантку.

Я. Что это вы так заторопились?

Он повернулся ко мне, сказал, не повышая голоса:

О н. Нет, продолжайте. Продолжайте, мне спешить некуда.

Тогда я тихо напел ему ту самую песню, на которой он — если только это он! — сломался тогда, в лагере. Песню-то он не мог забыть, я был в этом уверен.

Я напевал ее тихо, так, чтоб никто, кроме меня и его, не мог услышать:

Я.

Это было опять ночью, ближе к рассвету. Ночью лагерь охраняли немцы. Они ходили по двое, с собакой, от вышки к вышке, вдоль проволоки. Был уже конец октября или даже ноябрь, и к утру землю схватывали заморозки. От холода мы никак не могли уснуть. От мерзлой свеклы, которой нас кормили, все мы страдали желудком, совсем отощали, и нервы у всех были на пределе.

О н. Они на Волге, это точно, мне верные ребята говорили. А если уже до Волги дошли…

Я. И за Волгой Россия…

Он. Господи, что ты меня агитируешь?!

Меня занесло, я чувствовал, что заносит, а остановиться не мог — нервы, черт бы их побрал!..

Я. А что, может, тебя уже они разагитировали?! А то ведь усиленное питание обещают, форму, оружие, даже погончики грозятся нацепить — спасай Россию! Бей коммунистов и комиссаров! Вступайте в русскую освободительную армию — вперед, рука об руку с доблестными немецкими союзниками!..

О н. Дурак!.. Ори погромче, не все слышат! В яму захотел? Не торопись, подойдет живая очередь!

Ах ты, черт побери… что это со мной такое?!

Я. Ладно… это я не про тебя одного. Выдержка у тебя сдает… а говорил — волгарь, все выдюжишь, все стерпишь.

Он отозвался лишь погодя:

О н. Хоть бы поесть чего… у меня от этой свеклы кишки лопаются. Горячего бы…