И опять замолчал на время. Потом вдруг заторопился, будто решился наконец сказать то, что давно его грызло:
Я уже думал, если согласиться — нет, ты до конца дослушай! — если для видимости согласиться — расконвоируют, подкормят, дадут оружие, и тут — драпануть! Черта с два поймают, ищи-свищи! Через фронт или просто так, где-нибудь можно же отсидеться! Или к партизанам, вполне возможный случай, верно?..
Я. Потом — сколько ни трись, хоть дегтярным мылом…
Когда он опять заговорил, в его голосе была такая тоска и усталость…
О н. Что я, не понимаю?! А так — подыхать здесь с голоду, ждать, пока тебя не прикончат, — лучше? Умнее?! Ах ты, твою в бога мать… прямо трескается живот!.. Дойдем совсем, а там они нас, как тараканов… Если бы среди своих, там, на Волге, я бы что хочешь, пузом к земле примерз, ни шагу назад, хоть огнем жги… а тут!.. Никто никогда и не узнает, герой ты или не герой, и как ноги протянул — как подлец или как Зоя Космодемьянская, никто и не услышит!..
Вдоль проволоки, с той, внешней, стороны шел от вышки патруль, еще не близко, но слышно было, как один из немцев пел простуженным голосом по-немецки нашу, русскую песню, она была тогда у них в моде:
«Волга, Волга, муттер Волга,Волга, Волга, русиш флюс…»Слов немец, видно, дальше не знал и все повторял одни эти две строчки:
«Волга, Волга, муттер Волга,Волга, Волга, русиш флюс…»Он вдруг вскочил на ноги, заорал высоко, со всхлипом:
Как кролик, как баран, пока они не прикончат! И — в яму, в яму!.. Кончайте, ну, кончайте, хватит!.. Не тяните, бога ради, хватит с меня! Стреляй, стреляй, чего тебе еще?!
Я схватил его за руку, потянул вниз, он упал на землю, я пытался закрыть ему рот рукой, по он вырывался, кусал мне руку, катался по земле, продолжая истошно кричать.
Я. Ты что, спятил?! Заткнись!
Он вырвался, подбежал к проволоке, вцепился в нее руками, заорал еще отчаяннее:
О н. Не смей петь эту песню! Эту песню не смей! Слышишь?! Стреляй, ну, стреляй, только замолчи, не могу это слышать! Заткнись! Заткнись! Гады, сволочи!..
Немцы побежали к нему, что-то крича по-своему.
Его не убили, а увезли куда-то, и в лагере он появился не скоро. Потом я и видел-то его всего два раза. Или три. Но это было не скоро.
* * *Мы и не заметили, как официантка принесла водку и рюмки. Водка была уже откупорена, а пустые бутылки из-под пива она убрала. Я напел ему эту песню сперва по-русски, потом по-немецки, он молча слушал, и только — во всяком случае, так мне показалось, — пальцы, которыми он держал стакан с пивом, сильно побелели. Потом мы долго молчали.
Я разлил водку в рюмки, одну придвинул ему.
Я. Пей.
Он усмехнулся:
О н. На «ты» после брудершафта переходят, а мы еще не пили вроде бы.
Выдержку-то он — если только это действительно был о н, т о т, ведь т о т, может статься, спокойненько себе живет сейчас где-нибудь в Канаде или Аргентине, — выдержку он уже потом приобрел. Тогда ему ее здорово не хватало. Была бы выдержка — не сломался бы.
Я. А ты держишься молодцом. Тогда бы тебе так держаться.
О н. Кончим давайте, а? Или выпьем, а то уж надоело.
