Жажда над ручьем полностью

Главное — спокойно, не выходить из себя. Спокойно! Если  о н  может, то я тем более. Похоже, не  о н. Уж очень он спокоен. В Канаде там или Аргентине — я бы понял, там ему нечего было бы опасаться, но тут, со мной?..

Я поднял рюмку.

Я. У тебя — дети, у меня… их нет.

Он ответил просто и искренне:

О н. Спасибо.

Мы выпили. Водка была теплая, невкусная, закусывать нам было нечем, и мы запили ее пивом.

Я. Ну, а потом что с тобой было?

О н. Что ж, другой бы стал спорить. Давай на «ты».

Я. Потом-то что с тобой было?

О н. Шутник ты!..

Я. Ладно. Не хочешь, ладно. А сейчас ты вот что мне скажи — почему ты подошел ко мне?

Он опять усмехнулся, помедлил.

О н. Действительно — почему? История!..

Я. А хочешь, я тебе скажу — почему?

О н. Ну?

Если б я был уверен, что это — о н…

Я. Почему… Я думаю так — проверить. Не меня, себя. Ты считал, даже если я вспомню — доказательств у меня никаких нет и быть не может, двадцать три года прошло, откуда им взяться, доказательствам? Тем более, ты полагал — все там, в балке, мертвые. Ты даже не больно испугался — уж очень ты за эти годы изменился, раздобрел, постарел, тебя родная мать не узнала бы! А все-таки тревожно: настолько ли ты и вправду изменился, что не узнать тебя даже мне? Ведь если бы я тебя не узнал — а я ведь тебя сначала не узнал, даже когда ты мне свою старую фотокарточку показал, честное слово! — если бы я тебя не узнал, тебе бы и вовсе легко на свете жилось. А так, нет-нет да и вползет страх в душу — вдруг хватятся тебя? А у тебя дети, их-то тебе страшнее, чем кого-либо другого. Ведь так же?

Он не прятал глаза, слушал внимательно.

О н. Ну? Очень интересно рассказываешь.

Но именно оттого, что  о н  был так спокоен и сдержан, я убеждал себя, что  о н  это, что я не ошибся и что  о н  это знает и спокойствия ему ненадолго хватит.

Кончил, надеюсь?

Я. Ну нет! Это только — во-первых. А есть еще — во-вторых, есть еще другой вариант, хочешь, скажу?

О н. Отчего же? Люблю с умным человеком поговорить.

Я. А я и не глуп, тут твоя правда. А другой — такой: еще ты надеялся, что сам ошибся, что не я это, что ты обознался. Ведь если б обознался, значит — нет меня, я там, в яме, со всеми. Ведь ты даже было поверил, что это не я, иначе не пошел бы на такой риск — фотокарточку свою мне показывать. Хотя уж очень она старая, ничего не разобрать, и ты это знал. Вот каков второй-то вариант. А есть и третий, да. Но я тебе его не сейчас скажу. Вот какие пироги.

Он отозвался не сразу, задумчиво и как-то отрешенно:

О н. Такие пироги…

Но тут же улыбнулся совсем естественно.

Пироги пирогами, а обед нам не несут. У меня уже в животе урчит по-страшному.

Я. Это у тебя и тогда было, от свеклы. Тебя всегда живот и подводил.

О н. У меня гастрит, мне главное — режим. И водка эта мне противопоказана.

Я. Столько не виделись! — можно и пренебречь диетой.

О н. Дома-то жена следит — кашки ежедневно, того нельзя, этого нельзя, рюмку ото рта отнимает, — жена!

Я подумал — каково-то ей будет, жене, и детям, когда они узнают? И каково ему сейчас — знать, что они узнают, если я доведу все до конца? А не до конца я не могу, и он это понимает.

Я. Я понимаю… Только что же я могу поделать?

Он, вероятно, догадался, о чем я подумал.

О н. Почти двадцать лет живем, а все как вначале… У меня хорошая семья, не могу пожаловаться. И дети тоже… А ведь разлетятся в разные стороны — и все… Не очень-то справедливо, верно? Хотя у тебя-то детей нет…

У меня не было детей, да. И еще многого другого у меня не было, что поделаешь.

Я. Так что же все-таки было потом?

О н. Когда?.. Ты все о своем! Хватит, ей-богу!