Тогда они открыли дверцу печурки, что стояла в углу, и вытащили оттуда то, что там накаливалось, а от огня на его лицо упал красный пляшущий отблеск, и когда он увидел то, что они оттуда вынули, он закричал, прижавшись к стене:
Не надо! Этого не надо! Только не это, господин капитан, не это, господин капитан! Не надо!.. Вы же русские люди!..
Самое удивительное было то, что в зубах у него все еще торчала папироса, он так и не выпустил ее.
Я не знаю… Есть там такой подполковник медицинской службы, Петренко, седой такой… Он не Петренко, а как-то иначе, комиссар… А больше ни про кого… Кто? Нет, этот, что со мной рядом, про него не знаю! Не знаю!.. Просто мне кажется так, что он политрук, батальонный, не выше… просто кажется, и все!.. И все, больше ни о ком не знаю…
Они бросили ему коробок со спичками, и он прикурил, прикрывая огонек дрожащими пальцами. Печурку они не закрыли, и огонь ее все еще освещал его лицо.
Все, больше я ничего не знаю… Теперь уж все равно… все равно теперь, господин капитан… Теперь-то выбора у меня уже нет, это вы правильно говорите…
Тогда они протянули ему карандаш и чистый лист бумаги.
* * *Репродуктор на рубке «Бессмертного» откашлялся и заговорил заученным голосом:
«Через час состоится морская прогулка на теплоходе «Бессмертный» по маршруту: городской причал — Дельфинья бухта — Небесные ворота — Золотой пляж — залив Голубого Покоя и обратно. На борту к услугам экскурсантов буфет с холодными закусками, безалкогольными напитками и так далее в сопровождении радиоконцерта легкой музыки. Повторяем: через час состоится морская прогулка…»
Он все еще стоял у парапета, глядя на дождь и на море, когда подошла официантка с подносом.
О н а. Я вам все сразу принесла — на кухне перерыв, потом не достучишься. Два раза салат, два раза шашлык, окрошка отменяется, нету. Летом вообще вредно первое кушать — действует на здоровье.
Она поставила тарелки на стол.
Еще водки принести, может быть? А то и у меня перерыв начинается.
Он возвратился к столу, сел.
О н. Водка летом еще вреднее.
Она ответила без улыбки:
О н а. А это как клиент желает, хоть денатурат. Наше дело — обслуга и план.
И отошла к соседнему столику, села, стала сверять счета с кассовыми чеками, что-то подсчитывала, по-детски слюнявя карандаш языком.
А мы сидели, не притрагиваясь к еде, думая каждый о своем, и мне казалось, что оба мы знаем, о чем думает другой. Да так оно, наверное, и было. Во всяком случае, когда он заговорил, он сказал как раз то, о чем и я думал.
О н. А ведь она давно кончилась.
Я. Ты о чем?
О н. Я говорю — война давно кончилась, двадцать лет отпраздновали, а вот мы сейчас сидим с тобой и все о ней говорим. Неужели это на всю жизнь?..
Похоже, что так, что от этого нам не уйти. Про себя я знал, почему у меня это так, на всю жизнь. И почему ему тоже никогда от этого не уйти — и это я знал.
Я. Понимаешь… Я — живой, а они остались там, в яме. А я живой. Это — раз. А еще потому, что бывает так, когда мне кажется, что и я с ними там, в яме. Ты не понимаешь?
Он помедлил, чертя что-то вилкой на столе.
О н. Мертвые сраму не имут…
Я. Да. Поэтому кто-то должен остаться в живых.
Он поднял на меня глаза.
О н. Чтобы — что?..
Он не сразу отвел глаза, посмотрел в сторону нашей девушки.
