То, что я узнал от него, ничего уже не могло изменить — слишком поздно, да и не было у нас ни оружия, ни организации, ни плана. Утром нас стали увозить на грузовиках человек по сорок за раз и расстреливали за лесом, в балке.
Меня взяли только через день, к вечеру, и расстреляли там же, в балке. В меня попало две пули — одна в голову по касательной, кость не пробило, только контузило, вторая застряла в ребрах. Я упал головой вперед, а на меня попадали другие. Очнулся я ночью, поближе к утру, от холода, наверное. Нас в тот день не засыпали землей — каждая новая партия, перед тем как ее расстреливали, засыпала тех, кто был убит до нее, а в этот день больше никого не привезли, — было уже поздно, — значит, нас должны были засыпать утром, не раньше. Я выбрался из балки, дополз до леса, он начинался совсем рядом, а там, держась за стволы, ушел дальше. К вечеру я дошел до деревни, меня там выходили, и там я дождался наших. Когда я уходил, пошел дождь, так что след мой размыло.
* * *Галя принесла бумагу и старенькую авторучку, таких теперь и не делают, — короткую и толстую, с обыкновенным ученическим пером наружу.
О н а. Пожалуйста.
Он только тут, увидев бумагу, понял.
О н. Зачем это?
А Галя ничего не понимала.
О н а. Я-то старалась, спешила, с шефом на кухне поцапалась, — думала, вы и вправду голодные! Пьете, а не закусываете!..
О н. Зачем тебе бумага?..
Я не ответил ему, а ей показал коробочку с валидолом:
Я. Вот чем закусываем.
Она засмеялась.
О н а. Рано вам валидолиться — еще не такие, кажется, склерозные!.. Вот что, включу-ка я для вас веселую музыку, вечером у нас магнитофон полагается, за что и берем с вас наценку, может, у вас аппетит появится.
Она ушла, а я вдогонку попросил ее:
Я. Галя, если бы еще конвертик нашелся!
О н а. В буфете есть, наверное, сейчас узнаю.
Ушла.
Он с шумом отодвинул от себя тарелки с едой, вилка и нож упали на пол.
О н. Что ты собираешься писать?!
Я не ответил.
Не выйдет! Ты меня не заставишь!
Я спросил его:
Я. Сколько ему лет, старшему твоему?
Он понял, чего я хочу от него.
О н. Ты не сделаешь этого! Как ты можешь меня заставить?! Ты поставь себя — не скажу на мое, где уж тебе до меня! — на его место!..
Я. А если его — на мое?.. Если не меня — его расстреляли бы тогда и это он лежал бы всю ночь под трупами своих же товарищей и потом карабкался из ямы и ползком уходил в лес? И не у меня — у него пуля застряла в ребре и было слышно, как она трется о ребро и скрипит?.. И это его ты продал тогда по дешевке, и ему уже никогда, ни за что этого не забыть? Ведь это мог быть и он, вот что ты представь себе.
У него в глазах была такая тяжелая, изначальная, безысходная ненависть ко мне, что я подумал — не схватится ли он опять за бутылку.
Заиграл магнитофон, какой-то джаз, веселый и легкий, и женский голос запел что-то не по-русски.
О н. А если я сейчас встану и уйду? Уйду, и все?
Я не ответил.
Если не напишу? Возьму и не напишу?..
Он так ничего и не понял…
Я. Ты хочешь, чтобы он узнал от других? Ты думаешь, так ему будет легче?..
О н. Ты — человек?! Хоть что-нибудь есть в тебе человеческое? Жалость? Снисхождение?.. Можешь ли ты дать мне забыть это? Это все?! Двадцать три года — день за днем, и ночью, и утром, что бы ни делал, о чем бы ни думал, — одно и то же, одно и то же!.. Мало тебе этого?..
