Жажда над ручьем полностью

Я тогда в расстреле не участвовал, ты же знаешь! — меня уже не было в лагере!.. По дороге я хотел бежать, но было нельзя, куда я пошел бы в этой форме, свои же убили бы, да и бежать было нельзя… Потом нас послали на фронт, под Ленинград, ненадолго, — блокаду прорвали, из нашей части уцелели немногие, и тогда нас — в лагеря… я в Маутхаузен попал, больше года, там такое было! — ты не поверишь, если тебе рассказать, как там было!.. Вернулся домой, сказал — попал в плен, всю войну сидел в лагере — я же действительно сидел! — вот даже номер наколот… Я хорошо работал, я делал все, что нужно… у меня грамоты, благодарности, жил, как все… Я все смыл, я даже забывать уже начал, ты вот что пойми!.. У меня сыновья!

Я. То-то и оно…

Он простонал.

О н. Что ты со мной делаешь!..

Я вытащил из кармана коробочку с валидолом и сунул таблетку в рот.

Он это заметил.

Что — сердце?..

Я. Черт те знает, с чего это оно… жара, что ли, да еще гроза…

…Вот мы и встретились, я узнал его и сказал ему все, что хотел и должен был сказать. Я не щадил его, и у него было три сына. И я не знал, что еще должен ему сказать и что сделать.

Тогда я его попросил:

Слушай, принеси-ка мне воды, а? Простой, из-под крана.

Он удивленно взглянул на меня, ничего не сказал, взял со стола пустой стакан, но ушел не сразу, будто не веря мне и не решаясь это сделать.

Он не мог не понимать, что я знаю, что он может уйти, с кухни наверняка был еще один выход на улицу, просто взять и уйти, уехать, потом ищи его, где я его найду? И если бы я даже хотел сейчас встать и догнать его, я бы уже не смог этого сделать.

Но он вернулся и принес воду в стакане. Он поставил стакан на стол и сел на прежнее место, напротив меня. Я не стал пить воду, а он вдруг усмехнулся.

Чему ты улыбаешься?

О н. Нет, это ты скажи мне — почему я не ушел?! Я же мог уйти, и ты никогда бы меня не нашел. Ты не знаешь, где я живу, ты даже фамилии моей никогда не знал. Вот ты скажи мне, почему я не ушел?..

Я промолчал — я догадывался, почему он не мог уйти. Он налил себе водки, выпил медленно, не закусил.

Я не знаю, про что ты сейчас думаешь, но похоже, что ты прав — есть еще один вариант, третий, да, есть… Нет, я не очень боялся, что кто-нибудь меня узнает и все вспомнит, — столько времени прошло! — не очень, хотя и это было, тот самый страх, о котором ты сказал… и того, что дети узнают и жена, и этого боялся, и это было. Но — не только. Молчать нелегко, вот что, твоя правда. Носить в себе, как ежа за пазухой… а бывало, так уж хотелось хоть кому-нибудь… выговориться, авось полегчает… Молчать — трудно, молчать всего труднее. Делать вид, что все хорошо, что ты как все, что все нормально… Еж за пазухой… Мне ведь тоже не оправиться, только по-другому, конечно… Как встал тогда, так и живу — на четвереньках…

Он мне сам подсказал то, что я еще должен был сделать, чтобы все довести до конца и ни в чем не уступить ни ему, ни себе, ни своей жалости к нему.

Подошла официантка.

О н а. Что ж это вы, так ничего и не скушали? Не обед, не ужин у вас получается. И от солнышка заслонились — дождь прошел давно, а вы и не заметили!

Она откинула мокрые шторы.

Дождь действительно уже кончился, от него и следа не осталось, небо было чистое, и море тоже опять гладкое, спокойное. Солнце снова шпарило мне в самый затылок. Но я уже знал, что должен сделать.

Я. Вот что, Галина Васильевна, нельзя ли попросить бумаги несколько листочков и чернил, пожалуйста.

О н а. Спрошу у дяди Володи, может, найдется. А вы ешьте, ешьте!

Ушла.

Он нас не слышал, наверное думал о чем-то своем.