Жажда над ручьем полностью

«Граждане отдыхающие! Прежде чем войти в воды нашего солнечного Черноморья, внимательно изучите правила поведения на общественных пляжах, соляриях и верандах! На лодочной станции вы можете получить напрокат двух- и четырехместные весельные лодки, спасательные пояса, а также водные велосипеды, правильно называемые катамаран. Катамаран особенно рекомендуется для активного морского отдыха гражданам, не умеющим плавать».

Он уперся в меня выжидающим тяжелым взглядом.

О н. Что ты собираешься делать?

Что я собирался делать?.. Что я должен был, обязан был сделать, а что — не обязан? Я этого не знал еще и попробовал отшутиться:

Я. Взять напрокат катамаран, я неважно плаваю.

Сейчас я был для него за всех — за судью, за свидетеля, за прокурора и защитника, и право помилования тоже было за мной.

Что было с тобой потом? После всего?

Он не ответил, махнул рукой.

Ладно, не так уж важно, что было с ним потом.

Что бы с ним ни было после, это не могло быть ни оправданием, ни объяснением тому, что было — до.

Ладно, тогда я тебе скажу, что было со мной… Ты был первым предателем в моей жизни, потом были и другие — и на войне, и после, — но ты был первый. Потом я опять воевал, ранения, госпитали, началась мирная жизнь, я работал, учился, опять работал, меня мотало из края в край, с одной дороги на другую… и не только потому, что все мы, дорожники, — кочевники, легкий на подъем народ, ни детей, ни дома… а почему — не думаю, чтоб ты понял… а хочу, чтоб понял. Может быть, потому — да я уже говорил это тебе! — что я живой, а они — там остались, и я за них за всех мотаюсь по России. Но это так — мистика, идеализм. А на самом деле вот что — я это только сейчас понял, как встретился с тобой, но — понял: я от твоего предательства оправиться не могу… Жив, невредим, работа есть, езжу на курорт, веселое кино люблю, водкой не брезгую, а от того, что ты тогда со мной сделал, — не могу. Хочу — не могу! Потому что, как это ни смешно, я так и не понял — как ты мог?! Не меня, черт побери, не обо мне речь! — как ты мог?!.. Откуда ты такой берешься, чтобы пугнули тебя и самое что ни на есть в тебе человеческое — в грязь, в муть, в пакость?! Теперь ты живешь тихо где-то рядом, ходишь по воскресеньям на лыжах, смотришь вокруг голубыми глазами, все забыл и поверил — все забыто, все прошло, чистый, без пятнышка… Не могу. Не думай, что мне нужно тебя непременно — под суд, под приговор, не в этом дело, тем более — давность времени какая, да и амнистия вам была, я слышал, и нет доказательств, ты прав — нет, там все доказательства, молчат, один я. Но я — есть. И ты это должен знать, для того мы и встретились, чтоб ты это знал. Что это на тебе и на всех таких — на всю жизнь. Чтобы ты это знал и чтоб помнил. Это не месть, нет, упаси боже, я совсем о другом тебе толкую. Хотя навряд ли ты это поймешь… Вот как я жил. Так вот…

Бог его знает, сколько прошло времени, прежде чем он спросил меня, негромко и даже спокойно:

О н. Чего тебе от меня надо?

Я. Нелегко тебе было молчать, а?

Он почти крикнул:

О н. Их-то хоть пожалей!.. Ты понимаешь, что это им-то — такое узнать об отце? Как же я детям мог сказать?!

Он заторопился, проглатывая слова и перескакивая с одного на другое, будто боялся, что ему не хватит времени все сказать: