– Все нормально, – говорит он. Но его руки упираются в мои бедра, и я понимаю, что сейчас он оттолкнет меня.
– Я не могу тебе сказать, – продолжаю я, – но могу показать.
И, нагнувшись, я снова припадаю губами к его губам.
Долгое время он не мешает мне, и его губы и язык отвечают мне.
А затем он отстраняется. Накрывает ладонью мою щеку, несколько раз нежно целует меня в лоб, нос, даже подбородок.
– Ты не обязана что-то доказывать мне, – шепчет он. – Ты не обязана что-то делать…
– Дело не в этом.
– А в чем?
Это так похоже на Хадсона – задавать трудные вопросы, быть предельно честным, лишь бы удостовериться, что я в порядке. Что я не делаю ничего такого, что могло бы причинить мне боль, ничего такого, чего я не хочу. Я благодарна ему за то, что он всегда заботится обо мне, несмотря ни на что. Но сейчас я хочу позаботиться о нем. О нас обоих.
– Я хочу этого, – говорю я ему, потому что мне легко говорить о том, что так нужно как ему, так и мне. – Я хочу тебя.
На этот раз, когда я целую его, он обеими руками «за».
Как и я сама, хотя я и не могу ему этого сказать. Хотя не могу пока сказать этого и себе самой.
На этот раз, когда его руки перемещаются на мои бедра, это происходит совсем не так – и именно так, – как я ожидала.
Его рот пылок и властен.
Его кожа тепла и благоуханна.
Его руки тверды, но нежны и касаются меня именно там, где я хочу.
А его тело, его прекрасное, сильное тело защищает меня, прижимается ко мне, берет все то, что я ему предлагаю, и отдает мне намного, намного больше.
Ничто никогда не казалось мне таким сладостным.
Ничто никогда не казалось мне таким правильным.
А когда это наконец заканчивается, когда мои руки наконец перестают трястись, а мое сердце неистово колотиться, я понимаю, что звездной пыли еще только предстоит осесть. Все части меня и все части его сливаются воедино, пока не становится невозможно понять, где кончаюсь я и начинается он.
Пока не становится невозможно сказать, чем каждый из нас был или будет без другого.
Мы с Хадсоном проснулись, позавтракали в постели и долго бездельничали, смотря «Нетфликс», но в конце концов он сказал, что хочет пойти в свою комнату и принять душ.
Он отсутствует уже около часа, когда в дверь осторожно стучит моя кузина. Я открываю и вижу, что она пытается не глазеть – но очень даже глазеет – на мою кровать.
Я закатываю глаза, но невольно краснею.
– Хадсон у себя в комнате, он принимает душ.
Она ухмыляется и потирает руки.
– Я хочу знать
Я отворачиваюсь, чтобы она не увидела, что я покраснела еще гуще.
– Ну нет, ни за что.
Она дуется.
– Как хочешь. Но когда и у меня появится своя пара… я тебе ничего не скажу.
– Идет. – Я фыркаю.
Она собирается плюхнуться на кровать рядом со мной – вероятно, чтобы начать допрос, – когда раздается еще один стук в дверь, и слышится голос Иден:
– Поторопитесь! У меня полно еды!
Мэйси открывает дверь, и Иден входит, неся пакеты с едой, от которых очень вкусно пахнет. Я вскакиваю, чтобы взять у нее пакеты. Сейчас у меня зверский аппетит.
– Что бы у тебя тут ни было, я беру все.
Она смеется.
– Это Нью-Йорк, детка. Тут есть шаурма, картошка фри, долма и чизкейк. Все, что нужно дракону, чтобы его или ее потянуло в сон. Но вампирам придется добывать себе пищу самостоятельно.
Я высыпаю содержимое пакетов на туалетный столик и беру себе картошку фри.
Не проходит и минуты, как в открытом дверном проеме появляются Лука и Флинт.
– Боже, тут определенно пахнет домом, – с блаженным стоном говорит Флинт. – Иден, ты просто прелесть.
Он звучно целует ее в макушку, но она только закатывает глаза.
– Кто сказал, что тут есть что-то и для тебя?
– Как кто? То сообщение, которое ты прислала мне пять минут назад и в котором говорилось, что я должен немедля идти в комнату Грейс. – В качестве доказательства он показывает свой телефон.
– Должно быть, тогда моим телом завладел кто-то другой, – парирует она и сразу же кидает в его сторону завернутый сэндвич.
Вошедший Хадсон ловит его перед самым носом Флинта.
– Иден, тебе не следовало так стараться, – сухо замечает он.
– Приятель, – Флинт щурит глаза, – отдай мне сэндвич, и никто не пострадает.
– Я уже трясусь от страха. – Хадсон поднимает сверток – и его рука не дрожит.
Я кидаю Флинту огромный ломоть чизкейка.
– Съешь сначала десерт. В конце концов ему надоест мучить тебя.
– Ты так думаешь? – с сомнением в голосе спрашивает Флинт.
– Когда речь идет обо мне, он довольно быстро перестает валять дурака.
– Это потому, что он не хочет, чтобы его пара ненавидела его, – возражает Флинт, отломив вилкой кусок чизкейка. – Но если его возненавижу я, ему будет плевать.
– Это точно, – соглашается Хадсон, плюхнувшись рядом со мной на кровать.
Я начинаю предлагать ему чизкейк – я даю только те советы, которым готова следовать сама, – затем краснею, поняв, что я делаю.
– Прости, я… забыла.
Он качает головой.
– Ничего страшного. – Но когда он смотрит на меня, в его глазах есть нечто такое, от чего меня обдает блаженным теплом.
