Желание полностью

Но Флинт отшатывается, обхватывает себя еще крепче и смотрит куда угодно, только не на меня. А когда наши взгляды случайно встречаются, я не могу не заметить мешки у него под глазами. Это ужасно, и я не могу не думать о том, как же действует Каземат, если он сделал такое с двумя самыми волевыми парнями, которых я знаю. Я хочу обнять Флинта, хочу обнять Хадсона, прижать его к себе, пока он не сможет посмотреть на меня опять, но, похоже, ни тот ни другой не хочет, чтобы я к ним прикасалась… или даже чтобы я обращалась к ним.

– Я не уверена, что сегодня у кого-то из нас осталась эта самая внутренняя крутизна, – говорю я наконец Колдер, сев на свою койку, и начинаю ждать, когда Хадсон выйдет из душа.

– Тогда лучше отыщи ее в себе, ma chere, потому что у нас есть только пятнадцать минут до того, как все начнется.

Теперь я начинаю беспокоиться.

– Все – это что? – настороженно спрашиваю я.

– Гексагон, – отвечает Колдер. – Если ты не хочешь стать салагой, то тебе и твоим друзьям лучше взять себя в руки.

Я видела достаточно фильмов про тюрьму, чтобы понимать, что значит «салага», и от этой мысли у меня екает сердце. Не потому, что я считаю нас неспособными постоять за себя, а потому, что я не хочу оказаться в подобной ситуации. Я не хочу ни с кем драться. Неужели недостаточно того, что Флинт и Хадсон прошли через Каземат? Неужели им к тому же придется еще и отбиваться от других людей?

– Что такое этот гексагон? – спрашивает Флинт. И хотя он не откалывает шутку, как делает обычно, он по крайней мере задает вопросы, а это уже кое-что.

– Да, что это такое? – Я уставляюсь на Колдер с видом полного непонимания.

– Это двор, – отвечает Реми. Когда я непонимающе смотрю на него, он закатывает глаза и продолжает: – Два часа в день мы проводим вне наших камер. Большая часть этого времени проходит в Гексагоне, хотя, если ты провел здесь несколько недель и заработал себе привилегии, ты можешь пойти в библиотеку или в несколько других мест.

– А как именно можно заработать эти самые привилегии? – настороженно спрашиваю я.

– Не ввязываясь в драки с теми, кто хочет подраться с тобой, – отвечает Реми, как будто это очевидно.

– Вот только тебе придется ввязываться в драки, – говорит Колдер. – И побеждать. Иначе тебя сожрут живьем.

– Меня? – верещу я, потому что какая-то часть меня не может в это поверить. Не может поверить, что я действительно веду подобный разговор. В тюрьме.

То есть да, конечно, мы все смотрели фильмы, в которых говорится, что ты должен найти самого здоровенного парня в тюрьме и показать, что ты его не боишься, но я никогда не думала, что мне придется применять этот совет в своей жизни. Приятно смотреть на экране, как Грут поднимает того парня за нос в «Стражах галактики», но здесь это кажется мне кошмаром.

– А мы не можем просто оставаться в камерах? И не ходить туда вообще? – нервно спрашиваю я.

– Это обязательно, – отвечает Колдер, пока Реми стучит в дверь санузла, говоря Хадсону, чтобы тот поторопился. – К тому же если ты будешь прятаться здесь, то тем самым объявишь всем, что ты легкая мишень.

Понятно.

– Значит, ты говоришь, что на самом деле победить в этом самом Гексагоне нельзя?

– Ничего такого я не говорила. – Колдер опять взбивает свои волосы. – Напротив, я говорю, что тебе надо пойти туда и продемонстрировать свою крутизну. Покажи свой серьезный настрой – и держи в руках большую дубинку.

Я узнаю цитату президента Тедди Рузвельта: «Говори тихо, но держи в руках большую дубинку, и ты далеко пойдешь», но не могу не сказать:

– У меня нет большой дубинки.

Она закатывает глаза.

– Да нет же, есть. У тебя же есть Реми и я. А мы с ним представляем собой самую большую из здешних дубинок.

– Говори за себя, – растягивая слова, роняет Реми. – Я любовник, а не боец.

Колдер смеется, как будто он сказал что-то очень смешное, и я не могу не вспомнить слова тюремщиков о том, что последнего человека, которого посадили в камеру к Реми, пришлось потом выносить оттуда по кускам. Когда мы познакомились с Колдер, я решила, что это из-за нее – взять хотя бы ее рык. Но, возможно, дело все-таки в Реми. Есть в нем что-то такое, что буквально кричит, что он может справиться с кем угодно и с чем угодно. Как и Хадсон. Но совершенно по-другому.

– Что ж, хорошо. – Я с усилием сглатываю. – А что еще нам нужно знать, чтобы уцелеть в этой тюрьме?

– Нельзя никому позволять срать на себя, – говорит Хадсон, выйдя из санузла. Волосы у него мокрые, а значит, они падают на лоб. Я впервые вижу его с такими волосами, и, несмотря на его жесткие слова, это придает ему… уязвимый вид. Правда, возможно, дело не в этом, а в выражении его глаз. Настороженном, отрешенном.

И все же он и сейчас выглядит чертовски сексуальным. Ну еще бы, ведь речь идет о Хадсоне Веге. Я уверена, лишить его сексуального вида не под силу никому.

– Вот именно. – Колдер широко улыбается и хлопает ресницами. – Хадсон понимает, о чем я.