От изумления мои глаза широко раскрываются.
– Если ты можешь сделать так, чтобы Каземат не действовал на людей, то почему бы тебе не сделать то же самое и с остальными?
– В том-то и дело, – отвечает Реми, качая головой. – Я больше никому не могу помочь. Только тебе.
– Как это не можешь? Почему?
– Неужели ты думаешь, что я не пытался избавить от этого Колдер? Пытался, каждый раз. Но у меня ничего не выходит. Однако, едва встретившись с тобой, я сразу же понял, что тебя я смогу избавить от этих страданий – для этого мне было достаточно коснуться твоей руки. Я не знаю почему – я просто увидел это, вот и все, и сделал, когда пришло время.
– А почему ты ничего не сказал до того, как нас настиг Каземат?
– Я решил, что нет смысла расстраивать остальных, ведь я уже знал, что ночью нам предстоит Каземат. – Он пожимает плечами. – И прежде чем ты начнешь опять расспрашивать меня, я скажу, что я понятия не имею, почему тебя я могу избавить от всех этих страданий, а остальных нет. В тебе есть нечто такое, что моя ограниченная магическая сила действует на тебя.
Это ужасно, но понятно. Вероятно, все дело в моей горгулье. Она спрятана под слоями металла, но она остается частью меня. И она отлично умеет направлять магическую силу.
Что отнюдь не освобождает меня от чувства вины.
Хадсон так боялся Каземата. Мне он не сказал об этом ни слова, однако ему не удалось скрыть свою дрожь. Но я знаю – ему была невыносима мысль о том, что ему придется иметь дело с тем, что он совершил в прошлом.
Реми наверняка может сделать что-то еще, но его лицо остается закрытым. Теперь я больше ничего от него не добьюсь, я это знаю.
Но это не значит, что потом я не смогу попробовать еще… и, возможно, убедить его напрячь силы, чтобы помочь Хадсону избавиться от страданий, если мы когда-нибудь опять попадем на Каземат.
Нет, мне не хочется пережить то, что Каземат делает с двумя самыми сильными парнями, которых я знаю. Если все сложится, как я надеюсь, то мы больше не попадем под действие Каземата. Но если попадем… если попадем, будет только справедливо, чтобы и я тоже побывала в этом аду.
Я сажусь на свою койку и смотрю на Хадсона, лежащего рядом со мной, готовая поспешить к нему, если буду ему нужна. Не знаю, как долго я сижу, глядя на него. Я понятия не имею, который сейчас час – ведь у меня забрали телефон, а часов здесь нет, есть только эти жуткие светящиеся точки на стене, отсчитывающие каждый час – но мне очень хочется знать, сколько еще времени это продлится. У меня такое чувство, будто я жду уже целую вечность, когда они трое придут в себя. Но пока горят все точки, стало быть, не прошло и часа.
– Сколько это продлится? – спрашиваю я Реми, потому что, если это займет всю ночь, мне надо подготовиться.
Он смотрит на огоньки на стене, затем пожимает плечами.
– Обычно это длится около полутора часов, так что, думаю, это не закончится еще час.
– Полтора часа, – с облегчением повторяю я. – Это не так уж плохо.
Реми фыркает.
– Возможно, для тебя,
– Я начинаю по-настоящему ненавидеть это место, – говорю я, сжав кулаки.
– А ведь ты не находишься здесь еще и двадцати четырех часов. Подумай, как чувствуем себя мы, сидящие в этой тюрьме.
– Да, мне бы хотелось это узнать. Если ты находишься в этой тюрьме всю свою жизнь, то откуда у тебя новоорлеанский акцент? – Я поворачиваю голову и смотрю на него. Он лежит, согнув ноги в коленях, перекинув одну ногу через другую и положив на нее книгу. – Ты действительно никогда не выходил за пределы этих стен?
Сперва он не отвечает, но потом вздыхает и говорит:
– Меня воспитали здешние тюремщики и люди в Яме. Большинство из них из Нового Орлеана, вот мне и передался их акцент.
– Я даже представить себе не могу…
Хадсон кричит – снова и снова. Это страшно, потому что звуков он почти не издает. Хотя его рот широко раскрыт, из него раздается только страдальческий шепот, такой жуткий, что холод пробирает меня до костей.
Я подхожу к нему. Я не могу не подойти к нему, когда он выглядит как сейчас, когда с ним происходит такое. Он все еще в отключке, но, когда я глажу его по голове, он хватает мою руку и держит ее, продолжая кричать. Его вид надрывает мне сердце, и я опускаюсь на колени и другой рукой касаюсь его щеки, волос, глажу его руку, его плечо.
В конце концов он перестает кричать, но не перестает сжимать мою руку. И я остаюсь с ним, глядя, как его лицо то и дело искажает ужас, чувствуя каждое подергивание его тела, слыша каждый его безмолвный крик.
Это самые долгие полтора часа в моей жизни, даже хуже, чем когда я была привязана к жертвенному алтарю и ожидала смерти. Смотреть на страдания Хадсона, Флинта и Колдер – это самое худшее из того, что когда-либо происходило со мной. А ведь я лишь смотрю на них. Каково же сейчас им самим?
