– Почему? Потому что ты должен страдать? – Он отводит глаза, и я стискиваю его руку. – Ты уже достаточно настрадался, Флинт. Тебе пора простить себя.
– Я не… – Он осекается, потом начинает опять: – Я не знаю, смогу ли я это сделать.
– Я же простила тебя. Да, я знаю, я упрекала тебя за это, когда мы были в Нью-Йорке, но я простила тебя давным-давно. И думаю, если ты хочешь уделать эту тюрьму, то тебе надо сделать именно то, что ты сделал только что. Ты должен признать, что совершил скверные вещи и что у тебя не было уважительных причин, чтобы их совершить. Но ты должен также простить себя, и тогда эта гнусная тюрьма больше не сможет мучить тебя.
Флинт ничего не говорит, но он слушает меня, я это вижу. И впервые за последние шесть дней он улыбается мне. Это не его обычная лучезарная улыбка, но это все-таки улыбка, и я рада ей.
Я не знаю, что сказать Колдер, которая сидит, подтянув колени к груди и качаясь, но я знаю – она тоже слушала то, что я говорила Флинту. И когда до нее наконец доходит, что Каземат уже позади, что она выдержала – что они все выдержали, – я вижу, что она начинает дышать свободнее.
– Тебе нужно накрасить ногти для визита в Яму, – советую я, глядя ей в глаза. Я знаю, если Колдер примется приводить себя в порядок, значит, с ней будет все в порядке. И я жду. Продолжаю ждать.
Мне кажется, что проходит целая вечность, но в конце концов она кивает, достает из-под койки пузырек с синим лаком с глиттером, и я вздыхаю с облегчением. Колдер оправится. Как и они все. Мы смогли пережить это испытание, и пусть оно нас немного потрепало, но мы справились.
В конечном итоге мы все направляемся к своим койкам, чтобы немного поспать. Даже Хадсон, хотя сначала он проводит час – надеюсь, последний такой час – в душе, силясь смыть со своей кожи воображаемую кровь. Но нам всем нужно хотя бы немного сна. Ведь мы не знаем, что нам предстоит…
Я ничего не могу поделать с бешеным стуком сердца, когда несколько часов спустя камера снова начинает двигаться – хотя намного медленнее, чем когда крутится рулетка Каземата. Это продолжается всего секунд пятнадцать, а затем все огни в камере становятся ярко-лиловыми.
– Что это? – спрашивает Хадсон, с удивлением и тревогой глядя на лиловые огоньки.
Реми широко улыбается, отодвигая крышку люка, через который к нам поступает еда.
– Крепко держитесь за свои денежки и за свою магическую силу, мальчики и девочки, потому что мы наконец достигли цели. Добро пожаловать в Яму.
Пока мы спускаемся по лесенке, меня бьет мандраж. Я привыкла к Гексагону – я его терпеть не могу, но я уже привыкла к нему. Однако я понятия не имею, что представляет собой эта Яма. Я знаю, мы должны туда пойти, знаю, что мы не должны увиливать, но какой-то части меня хочется остаться на месте и никуда не ходить.
Я смотрю на остальных и в который раз осознаю, какая я мелкая по сравнению с ними.
В отличие от меня, Флинт и Хадсон готовы отправиться в эту самую Яму без колебаний, это видно по тому, как они торопятся оказаться возле люка.
Колдер начинает спускаться, но Реми останавливает ее, положив руку ей на плечо.
– Если тебе хочется взять что-то с собой, то бери, – говорит он ей.
У нее делается такое жуткое выражение лица, какого я еще не видела, и секунду мне кажется, что она проигнорирует его, но тут она возвращается к своей койке и выдвигает ящик под ней. Не знаю, что именно она берет из него, но, должно быть, эта штука невелика, потому что она прячет ее в своей одежде.
– Помните, – говорит Реми, – у нас есть двенадцать часов, чтобы убраться из этой тюрьмы. Если за это время мы не сбежим, то нам придется вернуться в камеру и начать все сначала. Только на этот раз мы должны будем выдержать все девять сеансов игры в русскую рулетку. – Он окидывает нас взглядом. – Но если двенадцать часов подойдут к концу, а мы все еще будем находиться в этой тюрьме… Вы обязаны вернуться в камеру, хотя это и жесть. Если заключенные не возвращаются из Ямы вовремя, то они огребают Каземат на целый месяц. Так что, ясное дело, никто никогда не опаздывает. Давайте не станем первыми.
– Мы найдем способ выбраться отсюда, – говорит Хадсон. Мне бы его уверенность. Может, сегодня Хадсон и поборол тюрьму и ему не придется возвращаться, но я тут ничему не доверяю и не стану питать никаких надежд.
– Я очень надеюсь, что ты прав, – отвечает Реми и делает нам знак спускаться первыми, после чего у меня падает сердце.
Мне ужасно не хочется спускаться первой. Что, если внизу нас подстерегает кто-то из Гексагона? Или, хуже того, кто-то из обитателей этой самой Ямы? Я содрогаюсь и уже собираюсь сказать, что я предпочитаю спуститься последней, но тут вижу, как Колдер взбивает свои волосы, как Флинт потирает руки, как Хадсон улыбается при мысли о том, что я наконец покину эту камеру навсегда, и понимаю, что я не должна показывать остальным, как я боюсь. Может, я самое слабое звено, но у меня нет причин демонстрировать это всем.
