Тени от ламы плясали на его лице. Мэйгрид невольно вспомнила, как она впервые на этой тесной кухне столкнулась с ним, хозяином дома, а теперь и ее судьбы. Он и тогда показался ей нечеловечески красивым. Серые глаза, что при свете — серебро, хорошо очерченные губы, ямочки на щеках, когда он улыбается… Она знала, как он пахнет, каково прикосновение его теплых рук. Да, он спас ей жизнь несколько раз, но то, что она ощущала глубоко внутри себя — далеко неблагодарность. Она осталась с ним, выбрала служить «братоубийце», поверила ему, а теперь докажет всем, что Аластер не виновен. Она сделает это ради него и ради Раймера, частичку которого хранила у себя, потому что так велит собственное сердце.
А что будет потом?
Мэйгрид подумает об этом после. Останется с ним, сколько сможет, а когда ее помощь больше не потребуется… попросит отпустить.
— Впечатление я произвел давно и весьма недостойное того, чтобы молодые знатные особы Островов вздыхали по мне…
Как же Аластер ошибался. Мужчины, вообще, жутко недогадливы в таких вещах.
Мэйгрид к внутреннему негодованию и возмущению, уже ближе к обеду успела убедиться, что дурная слава — лучший афродизиак. Молодые красавицы, которые с интересом разглядывали представителя известной фамилии и внушительных регалий, перешептывались о последних сплетнях двора, а также о том, как хорош собой корри Аластер.
Действительно, его посещение королевского праздника произвело неизгладимое впечатление, последний раз он принимал участие в этом ежегодном состязании еще вместе с братом.
В целом Мэй оставалось наблюдать с одной из трибун, ожидая пока начнется ее партия в этой игре.
Три больших трибуны стояли полукругом: в центральной находился король с ближайшим окружением и служки, для удобства знатных гостей с вином и фруктами. Справа от короля — важные персоны со своим окружением и опять же служками, по левую руку дальние родственники двора и уважаемые лица Островов. На противоположной стороне поляны — простые граждане. Никаких сидячих мест, обычные драконы наблюдали за представлением стоя. Мэй расположили в трибуне справа на самом заднем ряду, фактически потому что она представляла знатный род Аластера, а ее платье украшал знак отличия — брошь в виде золотой хризантемы, говоривший, кому она служит. Сидячего места по этикету ей не полагалось, но отсюда она могла прекрасно видеть все происходящее, особенно при помощи магических линз, которые на длинной палочке можно было прикладывать к глазам.
На первых рядах сидели незамужние драконицы, которые на подобных праздниках пытались урвать себе лакомый кусочек в виде благородного мужа. За ними — бдящие родители, а затем ближайшие родственники, которые повсюду таскались за более успешными. Последние ряды занимали бдительные матроны, няньки красавиц на выданье. Им полагалось следить за воспитанницами, чтобы те не успели себя скомпрометировать необдуманным жестом, но в то же самое время не портить своим видом молодой цветник.
Последние ряды, как раз хихикали пуще первых, обсуждая потенциальных кавалеров для воспитанниц. Делали они это, нужно отметить, тихо, тщательно прикрывая рты платками, а когда с первых рядов на них все же оборачивались, то тут же заученно принимали чересчур серьезный вид. Не подкопаться.
Праздник начался. Об этом просигнализировали радостные звуки труб, затем на поле вышли девушки в легких платьях, что исполнили танец, древний, символизирующий смену времен года. Об этом Мэй прочитала в той же книге, как и о том, что праздник будет считаться официально и по всем правилам открытым лишь после того, как рев короля драконов пронзит небо насквозь.
Вышло, нужно отметить, впечатляюще. Королевский рык заглушил все вокруг, а после окружающие взорвались аплодисментами. Сразу же под звуки в небе появились фигуры драконов, перетянутые цветными лентами. Они сделали несколько кругов над поляной и приземлились перед центральной трибуной.
Желающих поучаствовать в турнире нашлось немало. Благородные корри стояли в первом ряду. Алатер, конечно, выделялся. Его темный костюм контрастировал со светлыми и яркими нарядами других участников.
Щеки Мэй раскраснелись, как только она услышала комментарии матрон, ей захотелось призвать к порядку слишком оживившихся дракониц, которые во всех деталях спокойной рассуждали, чтобы они сделали с драконом в черном камзоле. Их слова были далеки от тех, каким следовало срываться с губ тех, кто обязан сторожить честь подрастающего поколения. Она громко покашляла, а затем, поймав на себе недовольные взгляды, с вызовом подняла брови вверх, матроны тут же обнаружив на ней знак отличия, пристыженно стихли.
