Кристина сделала глоток воды и, когда ее желудок недовольно заурчал, невольно подумала, что программа службы, похоже, рассчитана довольно надолго. Она начала жалеть, что все-таки не посетила туалет по дороге, оглянулась по сторонам в поисках другого туалета, но в поле зрения был только один и на приличном расстоянии, пройти к нему, не привлекая к себе излишнего внимания, ей бы не удалось.
Отец Липински в черной сутане взошел на сцену и взял микрофон:
– Леди и джентльмены, друзья и соседи, прошу вас присоединиться ко мне и почтить минутой молчания память Гейл Робинбрайт.
Все склонили головы, и Кристина тоже опустила голову – и вдруг поразилась тому, как распухли у нее лодыжки. Наверно, это случилось потому, что она слишком много ходила и бегала – хотя раньше она такого ни разу не замечала. Да и не должно было пока этого быть – она читала в книгах по беременности, что отеки у беременных появляются не раньше восьмого или даже девятого месяца.
Минута молчания закончилась, и отец Липински продолжил:
– Благодарю вас, леди и джентльмены. В такие моменты, как этот, трудно продолжать доверять Господу и верить в его мудрость, потому что у нас забрали один из самых ярких лучиков нашего света. В такие моменты, как этот, мы можем возроптать на Господа и усомниться в воле его…
Кристина слушала речь пастора рассеянно, мысли ее все время возвращались к уликам против Закари и к видеозаписям его разговоров с Аллен-Боген и МакЛин, а ведь он утверждал, что не был с ними знаком. Как-то многовато было улик для совпадения или недоразумения, как бы ни хотелось Кристине верить в его невиновность. Она переступила с ноги на ногу – лодыжки начинали ныть.
Отец Липински уступил место на сцене доктору Милтону Коэну, высокому и привлекательному мужчине с темными волосами, слегка посеребренными на висках сединой. Он начал говорить, и Кристина невольно отметила, что в его речи звучала более глубокая печаль, чем в предыдущих: «прекрасная медсестра», «всегда с улыбкой», «приподнятое настроение», «к каждому пациенту могла найти подход»…
Кристина начала нетерпеливо озираться в поисках туалета – терпеть становилось все труднее. Напротив парковки она увидела отделение реабилитации – это было недалеко. Его квадратный вестибюль был стеклянный, и Кристина могла видеть, что внутри ходят работники больницы и люди в обычной одежде. На первом этаже наверняка должен был быть туалет, но Кристина сомневалась, что ей удастся незаметно проскользнуть туда, и боялась показаться невежливой, нарушив течение панихиды. Поэтому она приняла мужественное решение терпеть дальше и постаралась сосредоточиться на происходящем.
Следующий выступающий, доктор Грант Холлстед, был моложе, чем она ожидала, судя по его положению. Его легкие рыжеватые волосы были аккуратно пострижены прядями, а глаза были ярко-синими и просто нереально огромными. Он говорил с элегантным акцентом, слегка тянул гласные, и в общем-то повторял то, что сказали до него: «великолепная медсестра», «всегда приносила в наше отделение радость и веселье», «всегда любезна», «готова была прийти на помощь еще до того, как ее успевали попросить», «у нее было блестящее будущее, которое у нее так жестоко украли…»
Все, мочевой пузырь Кристины больше не мог терпеть. Ей надо было в туалет, а ближайший туалет был в отделении реабилитации. Протолкнувшись сквозь толпу, она прокралась мимо сцены и заметила, что за сценой стоят еще люди, мужчины и женщины, негромко переговариваясь.
Она буквально побежала по траве, выскочила на дорожку и рванула к зданию реабилитационного отделения. Взлетев по ступенькам крыльца, она распахнула стеклянную дверь и на ходу бросила охраннику: «Женский туалет?!» – «Направо», – ответил он, указывая ей дорогу. Кристина пробежала мимо него по холлу и увидела знак, ведущий к туалетам. Мужской был ближе, а вот женский находился в самом конце довольно длинного коридора. Она помчалась туда, рывком открыла дверь женского туалета и врезалась в трех женщин в костюмах, которые стояли около двери и что-то искали в программке поминальной службы.
– О, простите! – выкрикнула Кристина, расталкивая их.
– Это вы нас простите, – сказала одна из женщин, давая ей дорогу, – нам не стоило вставать так близко к двери.
– Нет-нет, это моя вина. – Кристина побежала к дальней кабинке, чтобы создать для себя хотя бы какую-то иллюзию уединения, раз уж эти дамы выбрали женский туалет для своего собрания. Захлопнув дверь, она торопливо повесила сумку на крючок на двери кабинки, а затем стянула трусики и с облегчением опустилась на сиденье унитаза.
Женщины снаружи продолжали беседу как ни в чем не бывало:
– Скажите Рите, что там присутствуют мать и отец Гейл. Они сидят в первом ряду справа, с краю, – сказала одна из них.
– Она знает, – ответила другая.
– Как их зовут, кстати, напомни?
– Джон и Хильда Робинбрайт.
– Хильда? Серьезно?
– Да, ладно, пойдемте, – произнесла третья, и Кристина услышала, как женщины, стуча каблучками, выходят из туалета и закрывают дверь. Наконец она была одна.
