Я проводил лето 1916 года дома, в Хуши. Моего отца уже два года назад призвали в его полк и отправили на Карпаты. Однажды ночью мать разбудила меня спящего и сказала, плача и крестясь: «Вставай, во всех церквях звонят в колокола». Это было 15 августа, Вознесение Богородицы. Я понял, что объявлена мобилизация, и что в этот момент румынская армия переходит горы. Я дрожал всем телом от волнения. Через три дня я сбежал из дома к своему отцу, сгорая от желания тоже попасть на фронт. После многих приключений я попал в 25-ый пехотный полк под командованием полковника В. Пипереску, в котором мой отец был командиром роты, и который вдоль долины реки Ойтуз наступал на Трансильванию.
Мое несчастье было велико, командир полка отказался принять меня в свой полк добровольцем, потому что мне было лишь 17 лет. Все же я участвовал в продвижении и в отходе из Трансильвании, и когда мой отец 20 сентября над Соватой, у гор Цереш-Дому был ранен, я смог помочь ему перед лицом наступающего врага. Хотя и раненый, он отказался от отправки в тыл, а сохранял командование своей ротой во время всего отхода, а также еще во время тяжелых боев, которые последовали у Ойтуза.
Однажды ночью, где-то в два часа, полк получил приказ о наступлении. В ночной тишине офицеры контролировали свои выдвигавшиеся по грунтовой дороге войска.
Моего отца вызвали к полковнику. Когда он вскоре вернулся, то сказал мне:
«Не лучше ли тебе вернуться домой? Мы готовимся к сражению. Плохо будет, если мы оба здесь умрем, ведь мать дома останется с шестью маленькими детьми без какой-то помощи. Также полковник сообщил мне, что не хочет брать ответственность за твое пребывание на фронте».
Я чувствовал, что он боролся в душе с самим собой: он не решался оставить меня одного посреди ночи в чистом поле, на незнакомых дорогах, в сорока километрах от ближайшей железнодорожной линии.
Когда я заметил, что его это беспокоит, я передал ему карабин и обе патронные сумки. В то время как колонны полка подходили и терялись в темноте ночи, я остался один на обочине дороги, а потом побрел к старой государственной границе.
Через один год я поступил в пехотное военное училище в Ботошани, с той же самой целью: попасть на фронт. Здесь я с 1 сентября 1917 по 17 июля 1918 года в кадровой роте военного училища усовершенствовал свое солдатское воспитание и военные знания.
Теперь, через один год – в 1919 году – был мир. Мой отец, по профессии учитель гимназии, всю свою жизнь был национальным борцом. Мой дедушка был лесным сторожем, прадедушка тоже. Издавна мой род во времена притеснения был родом лесов и гор. Так военное воспитание и кровь моих предков придали нашему поступку в Добринском лесу, каким бы наивным он не был, тот оттенок серьезности, который трудно было бы предположить в нашем юном возрасте. Так как в эти мгновения мы чувствовали в наших сердцах заветы предков, которые боролись за Молдову на тех же тропах, на которые никогда не рисковали ступить наши враги.
Лето прошло. Осенью я сдал экзамен на аттестат зрелости, и наша группа распалась, так как каждый из нас пошел в университет.
От Добрины осталось только воспоминание о воле защитить отечество от вражеских нашествий.
Я покинул Хуши в решающее для каждого молодого человека мгновение: я пошел в университет. Я принес знания, которые приобрел в гимназии. Я не читал сенсационную литературу, которая отравляет душу. Кроме естественного чтения румынских классиков я прочел все статьи Александру К. Кузу из «Sămănătorul» и «Neamul Romanese». Мой отец хранил собранные журналы в ящиках на полу. В мои свободные часы я поднимался, чтобы читать их. По существу эти статьи представляли три жизненных идеала румынского народа:
1. Объединение всех румын,
2. Подъем крестьянского сословия через предоставление ему земли и политических прав,
3. Решение еврейского вопроса.
Две основных мысли образовывали ядро всех национальных публикаций того времени:
«Румынию – румынам, только румынам и всем румынам».
«Народный дух – это творческая сила человеческой культуры, а культура – творческая сила народного духа». A. К. Куза.
В глубоком благоговении я приближался к Яссам, которые каждый румын любит, понимает или, по крайней мере, должен увидеть.
