Ни один румын не жил в этой местности. Тысячи евреев внезапно проснулись и собрались вместе подобно гнезду, полному отвратительных червей. Когда они встретили нас выстрелами, мы дали им такой же ответ и отреагировали огнем. Затем мы храбро выполнили свой долг и перебили всех, кто оказался у нас на пути. Мы были решительны показать евреям, что Яссы, древняя столица Молдовы, все еще были румынскими. Мы хотели, чтобы они навсегда запомнили, что именно наша рука должна была здесь господствовать, что она определяла войну или мир, и кого наказывать или прощать.
В следующий день в Яссах появилась вся кавалерия из Бырлада, поспешившая на помощь обоим полкам, полиции, жандармерии и евреям. В Бухаресте, однако, газеты выпускали специальные номера с гигантскими заголовками: «Яссы пережили одну ночь и целый день революции!»
Сколько мы тогда смогли сделать, еще почти мальчишки. Насколько сильно мы поняли серьезность положения, когда нам клали ярмо на шею. Мы не восприняли это с равнодушием и с трусостью и преданностью послушных крепостных. По крайней мере, мы сделали так, что мы осуществили наши протесты. Мы дали священную присягу, которая должна была связать нас на всю жизнь, что мы любой ценой хотим сбросить с себя и разбить это ярмо, даже если эта борьба потребует от нас самых тяжелых жертв.
На следующий день я пошел в полицейскую префектуру, чтобы принести немного еды арестованным товарищам. Там был арестован и допрашивался Юлиан Сырбу, которого подозревали в авторстве манифеста. Когда я услышал об этом, я пошел к судебному следователю и сказал ему: «Автор манифеста не Сырбу, а я!»
В полицейской префектуре мне сказали: «Вы должны идти в здание суда с полицейским».
«Почему с полицейским?» – возразил я. «Я пойду один». Это был первый раз, когда засомневались в честности моего слова. Я чувствовал себя оскорбленным в моей чести.
Я заявил: «Я ни при каких обстоятельствах не пойду с конвоиром! Он должен идти в двадцати шагах за мной. Слово чести стоит больше, чем двадцать полицейских!» Так я и пошел в суд. В двадцати шагах за мной следовал конвоир.
Полицейский привел меня к судебному следователю. Тот заявил мне: «Вы арестованы. Я должен отправить вас в тюрьму». Когда я услышал это, у меня потемнело в глазах. В то время быть «арестованным» было большим позором. Никого из ясских студентов никогда не арестовывали. Никогда никто не слышал, чтобы хоть один национально мыслящий студент был бы за решеткой. Должен ли я, который боролся за мой народ, отправиться в тюрьму?
Я подошел к столу судебного следователя и сказал: «Господин следователь, я не приемлю этот арест! Никто не сможет силой потащить меня отсюда в тюрьму».
Бедняга! Чтобы прекратить все дальнейшие разговоры, он приказал конвоиру, чтобы тот отвел меня в тюрьму и дал мне хороший совет, чтобы я не сопротивлялся. Потом он вышел из комнаты. Полицейский пытался вывести меня. Тогда я сказал ему: «Идите домой, дружище, и, пожалуйста, оставьте меня в покое, потому что вы никогда не уведете меня отсюда!»
На это прибежали и другие полицейские. Но я оставался в комнате судебного следователя с одиннадцати часов утра до восьми часов вечера. Все попытки увести меня оставались безрезультатными. Я говорил себе: ты невиновен. Ты не сделал ничего иного, кроме как выполнил свой долг перед народом. Если кто-то и виновен во всем и должен по праву подвергнуться аресту, так это те, кто предал свой народ: парламент, давший согласие на политические права евреям.
Наконец, все судейские чиновники покинули здание суда. Остались лишь швейцары. И я тоже остался. Рядом со мной стояли полицейские.
Около восьми часов вечера в помещение зашли три офицера. Один сказал: «Господин Кодряну, у нас есть приказ очистить эту комнату!»
«Хорошо, господа офицеры, я выйду».
Я спустился по лестнице вниз и вышел.
Тут я к моему большому удивлению заметил перед собой роту жандармов, выстроенных полукругом, рядом с ними прокуроров, судей и полицию. Я пошел прямо и сел посреди двора на землю. Полицейские подошли ко мне и уговаривали меня: «Господин Кодряну, вы непременно должны пойти в тюрьму».
«Нет, я не пойду!»
Тогда они подняли меня на ноги, посадили меня в карету и повезли в тюрьму. Лошади шли шагом, так как за каретой маршировала рота жандармов. В последний момент, когда мы как раз стояли перед главными воротами тюрьмы, мои товарищи набросились на конвой и попытались освободить меня. Пистолеты полицейских агентов удержали их.
Было ли все это с нашей стороны протестом против законов этой страны? Вовсе нет! Это был протест против несправедливости, под игом которой нас хотели согнуть.
Сегодня то сильное упорство против моего первого попадания в тюрьму представляется мне темным предчувствием всех этих страданий, которые я должен был перенести в ходе моей борьбы между мрачными тюремными стенами.
