Казалось, Люк, весь обратившись в слух, весь растворился в этом жарком шепоте, прерываемом тихим радостным смехом, омытом слезами. Он ловил каждый звук голоса женщины, которая упорно называла себя его матерью, он словно впитывал материнскую ласку и нежность, каких не знал всю жизнь и которых так жаждал. Он хотел верить этим словам; он хотел верить этому нежному образу. И Дарт Вейдер не сдержал тихого вздоха, когда ощутил, как сердце его сына раскрывается навстречу этим упрямым мольбам, этим попыткам убедить его в том, что стоящая перед молодым человеком женщина — его мать, и она любит его.
— Да, — задумчиво пробормотал ситх, постукивая металлическим пальцем по столу и задумчиво наблюдая эту сцену, старую, как мир. — Я тоже в свое время был околдован этими словами и повязан по рукам и ногам этими слезами… как они были дороги мне, как дороги… Падмэ умела быть убедительной.
— О чем ты говоришь, отец, — глухо произнес Люк, отнимая от своего лица гладящие его руки. Он все еще смотрел в лицо этому нежному призраку прошлого, но его синие глаза уже наливались темнотой и болью, на губах словно лежал металлический привкус лжи.
— Пригласи Малакора Строга, — резко велел Дарт Вейдер, и Алария с криком отпрянула прочь.
Ее глаза разгорелись злобным огнем, в них промелькнуло выражение такой одержимости и такой звериной, лютой ненависти, что Люк, все еще всматриваясь в лицо Аларии, поморщился словно от сильной боли.
Нежное, такое эфемерное существо, шепчущее свои запоздалые признания, вдруг куда-то пропало, явив вместо себя уродливое, грязное, грубое животное, которое всего лишь искусно примеряла маски, чтобы завлекать в свои сети наивных простаков.
Таких, как Люк.
И Энакин.
И Люк отступил, оставил ее. Голос разума был сильнее соблазнов; может, он и жаждал обрести мать, хотя бы на краткий миг, хотя бы на день, но не такую. Не такую.
И он отступил от нее, молча отказавшись, отрекшись, оставив, как ненужную вещь, и она молча проводила его горящими яростными глазами, не скрывая уже своей ненависти и не прикрываясь притворством.
Она ощущала себя отвергнутой, одинокой, одной против всего мира. Люди, окружающие ее, боялись даже прикоснуться к ней, боясь испачкаться ее нечистотой, ее порочностью, словно она была прокаженная или испачкана зловонной грязью, и, пожалуй, это ранило более всего.
Все ее оставили; даже сын не пожелал ее принять…
— Ты обещал мне! — визжала Алария голосом, похожим на вой животного, попавшего в капкан. — Поганый лжец, горелый кусок говна, ты обещал, что не отдашь меня ему!
Дарт София, стоящая за креслом Императора, вздрогнула всем телом, и, казалось, с трудом удерживает себя от того, чтобы выскочить тотчас же вперед, и влепить с размаху пощечину этой бранящейся, как торговка на самом поганом рынке, женщине. Ее рука с силой сжалась на обивке Императорского кресла, ситх-леди яростно засопела, и на ее белоснежное лицо медленно наполз румянец стыда и гнева.
Люк, отвернувшись, спрятав взгляд, в котором теперь не было ничего, кроме разочарования и отвращения, отступил от Аларии, и, обойдя ее, держась от нее подальше, словно боясь прикоснуться к ней, словно белоснежные складки ее воздушного платья могут испачкать его, поспешил исполнить приказ отца.
Грязные ругательства Аларии, казалось, развеселили Дарта Вейдера, в его голубых глазах заплясал смех, хорошо очерченные губы сложились в горьковатую улыбку.
— Браво, дорогая, — с хохотом произнес Император, потешаясь. — Хорошо, что теперь, а не тогда. Иначе вы бы разбили мне сердце!
— Ты обещал, — злобно шипела Алария, скалясь, буравя Вейдера горящими глазами.
— Я сдержу свое обещание, — беспечно ответил он. — Я сдержу их все! Мне просто нужно прояснить кое-какой момент.
— Мне плевать о том, что ты думаешь обо мне! — шипела Алария, оскалясь, как кошка, и в ее голосе послышался издевательский хохот. — Я знаю, ты до сих пор жалеешь… жалеешь о том, что твоим наивным розовым мечтам не дано было сбыться! Но ты выбрал свой путь; я — свой. И у меня были причины так поступить! Так что я не жалею ни о чем! И тебе бы пора повзрослеть, мой маленький Энакин, — в ее голосе послышалась лютая издевка, — и перестать страдать по утерянной, несбывшейся жизни и о своих грехах!
— В самом деле? — произнес Дарт Вейдер, и вновь улыбнулся. — В самом деле?
Он не стал уточнять, к какому из пылких обвинений Аларии относился его вопрос. Может, не захотел.
Или, скорее всего, не успел.
Массивные двери его кабинета распахнулись, как от мощного толчка, — нет, крохотное тельце не обладало достаточным весом, чтобы навалиться на них с таким напором, но вот Силой, достаточной для этого — пожалуй, — и по натертому до блеска паркету, топоча беленькими туфельками, с визгом и озорным хохотом пронеслась маленькая девочка в алом бархатном платьице, спасаясь от догоняющей ее матери.
Ловко миновав застывшую посередине комнаты Аларию, Эния, вопя и визжа, хохоча от возбуждения, ловко нырнула за стол Дарта Вейдера, и, выглянув оттуда, блестя хитрыми глазенками и строя рожицы.
— Эния! Иди сейчас же сюда!
