В них, помимо темной похоти и развращенной распущенности, можно было увидеть лютую жестокость и целеустремленность такой силы, что позавидовал бы и сам Император.
"Я доберусь до Инквизитора, — словно шептала лютая злоба, сквозящая в этом взгляде, — и лягу с ним, и он будет делать со мной такое, чего не делал ни с кем и никогда. И ему понравится, еще как понравится! Ты никогда не дашь ему этого; а я дам. И тогда посмотрим, кто будет иметь больше влияния и кто окажется ближе к трону Императора…"
София вздрогнула, ее рука легла на рукоять сайбера, однако в следующий момент веки Аларии дрогнули, мигнув, и словно стерли с темных радужек весь этот кошмар, всю порочную коварную вязь, выписанную Силой, превратив темные глаза женщины в уставшие и мутные, почти ничего не понимающие. И эта быстрая смена масок, казавшаяся наваждением, от которой начинаешь сомневаться в себе — а видела ли? А не показалось ли? — была страшнее, чем мертвенное присутствие Малакора.
Меж тем Вейдер, выступив вперед, закрыв собой обеих женщин от мертвого взгляда Малакора, произнес:
— Алария моя. Я не отдам ее тебе. Я лучше убью ее сам, но ты больше ее не получишь. Я выслушал тебя и решил, что твои претензии ничтожны. Нет. Мой ответ — нет.
Малакор смолчал, но его Тьма, лающая и ревущая безумными голосами, оглушая Силу Вейдера, черными тенями расползлась по комнате.
— Я могу ее обменять? — ничего не выражающим голосом произнес Малакор.
В его устах эти слова прозвучали не как вопрос, а как набор холодных, рассыпанных по Вселенной слов, сказанных когда-то кем-то разными голосами, а теперь просто собранных вместе в одну фразу, словно нанизанных на нитку разномастных бусин.
Так, словно Малакор поглотил души тех людей, давным-давно, и его наполненная смертью оболочка просто говорила их голосами, жила их воспоминаниями и мыслями.
— Да, — быстро ответил Дарт Вейдер, сверкнув глазами. — Принеси мне Фобис, и я отдам тебе Аларию.
От фигуры Малакора нестерпимо пахнуло лютой стужей, воздух дрогнул от выброса Силы, и мертвые тени прошлого, глядя затухающими неестественно-яркими глазами, произнесли разными, страдающими во тьме голосами:
— Хорошо… я покажу тебе мощь Фобиса…
Люк лично проводил страшного гостя за двери и сопровождал его через весь замок, наблюдая, чтобы некромант ничего не натворил.
И последней из покоев Императора Леди София вытащила Аларию, больно ухватив ее за локоть. Протащив ее, еле волочащую слабые ноги, через всю приемную, София раскрыла двери в коридор и брезгливо вышвырнула девушку вон, словно пыльную грязную тряпку, словно ненужную никчемную вещь, давно утратившую свою ценность, отчего Алария пролетела по инерции несколько шагов и врезалась в стену, налетев на нее всем телом и распластавшись по темному алому, с черными прожилками граниту.
У нее не было сил даже остановиться; но вот хохотать, тихо и страшно, сползая по стене вниз — сколько угодно.
Дарт Вейдер остался слеп и глух ко всем ее уловкам, уговорам и слезам. Даже наблюдая ее муки, раз за разом, когда на другом конце галактики Инквизитор жег ее тела, связанные с ее духом невидимыми связями, свысока глядя на ее судороги, слушая ее крики, которые, наверное, одинаковы у всех людей, которых когда-либо сжигали на кострах, он остался равнодушен.
Только пламя Мустафара отражалось в его горящих глазницах на суровом бесстрастном лице, наблюдая, как следом за искалеченным Энакином в лаву погружается и Падмэ, вопя от боли и отчаяния, не желая пройти его путем вслед за ним и жалея о том, что ее ноги вообще ступили на этот путь.
Ведь в итоге он приведет их в разные концы Вселенной…
Поэтому его голос после, когда все кончилось, когда уползла всепоглощающая тьма Малакора и отступил ужас, был страшнее всего, хотя он произнес такие простые, такие спокойные слова.
— Я выполнил свое обещание, — тихо сказал Дарт Вейдер, и в его на миг поникшей фигуре, опущенной голове, в его движении как будто ожил Энакин, страдающий, готовый уйти и прощающийся, может быть, навсегда. Склоняясь к маленькой Падмэ, он чуть согнул колено, и она тотчас узнала это движение, навеявшее ей горько-сладкие воспоминания, от которых рвались внутри тонкие нити, связывающие настоящее и прошлое, раскрывая пропасть настоящего. — Я отнял у Малакора все, что вас связывало. Клоны твои уничтожены. Ты свободна.
— Энакин, — позвала Алария дрожащим голосом, порываясь встать, подняться с пола, чтобы упасть на его грудь, вцепиться в его одежду, повиснуть на нем и плакать, молить о прощении за свои проклятья, за грязные слова, за все то, что вылезло на поверхность из гнилых могил только что, но Энакин, закрыв свои синие глаза и накрепко сжав губы, чуть качнул золотоволосой головой и порывисто отвернулся.
Нет, он не был слеп и глух, напротив.
Он видел и слышал все, абсолютно все, намного яснее, чем двадцать пять лет назад. На губах его играла горькая усмешка, и слезами его было не обмануть.
Его Императрица никогда не плакала.
Она никогда ни о чем не просила у Императора.
Она брала сама.
Или гордо отказывалась.
Этим они были схожи.
Они были едины.
