Картинка, которую я вижу глазами Птицы, трясется и вызывает тошноту. Там, с белой вспышкой, из тумана атакует хундун-Металл. Его тело подсекает лапы Птицы, и мы оступаемся. Мир вокруг начинает вращаться, словно меня кинули в смерч, оставив лишь тонкую нить, соединяющую с хризалидой. Отчаянно хватаясь за нее, я пытаюсь отбросить хундуна тем крылом, которым могу управлять. Но Ли Шиминь делает то же самое другим крылом, и из-за несогласованности наших действий Птица лишь бесцельно хлопает крыльями и спотыкается.
«Уступи, – молит какая-то предательская часть меня. – Позволь ему разобраться».
«Нет!» – вопит все остальное.
Я не могу отказаться от контроля, который заполучила. И мне плевать, что мы оба можем погибнуть.
Пока наши духовные формы катаются в реальности инь-ян, мы выплескиваем заряды ци из клюва хризалиды. Это единственное, что мы делаем вместе, но мы не координируем выплески. Потоки ци вылетают неравномерно, некоторые мощным рывком, другие слабыми струйками. Это чудо, что хундун вдруг умирает, разлетаясь яркими брызгами в густом тумане.
– Красная Птица, вы потеряли управление!
Мы оба отвечаем на это лишь придушенным воем. В досаде и бешенстве мы сталкиваемся снова и снова, сковывая путами, давя разум друг друга. Жар и давление в груди хризалиды вздымаются до пиковой высоты. Но в этом нет ничего обнадеживающего, как было, когда трансформировалась Лисица. Просто, похоже, сейчас все взорвется…
Теплая кровь капает из ноздрей, и это приводит меня в чувство. Разум колышется, словно его только что вытолкнули из глубоководного шторма. Пытаюсь вытереть нос, но не нахожу сил, чтобы пошевелить руками.
Два копья белого туманного света прорываются из темноты. Пахнет металлом. Я что, заснула в сарае для инструментов? С чего бы мне…
Что-то крупное шевелится позади меня. Звенят цепи.
Я раскрываю опухшие глаза. На меня обрушиваются факты, но они лишены всякого смысла. Доспехи разомкнуты, мои пальцы лежат на подлокотниках кресла инь. И между ними – никаких холодных пальцев трупа.
С шелестом застегивается молния. За моей спиной Ли Шиминь поднимается и покидает кресло, задев меня коленом по плечу.
Он выжил? И я тоже?
Что?
Как?
Мы завершили битву? Разве не предполагалось, что один убьет другого?
Думать об этом мучительно, поэтому я прекращаю. Тяжелые шаги громыхают по направлению к люку, им вторит ритмичный звон цепи. Кровь по-прежнему течет из носа и скапливается между губами. У нее вкус железа. Слова пытаются продраться наружу из глотки.
– Эй, – наконец удается пробормотать мне. Голос звучит хрипло, словно меня на самом деле душили.
Последний шаг сопровождается особенно громким лязгом.
Молчание.
Шелестят мои лохмотья, когда я оборачиваюсь через плечо.
Его оранжевый комбинезон сияет злым пятном в слабой белой дымке, которая просачивается через две новые дыры, образовавшиеся там, где, кажется, располагались звуковые динамики. Проходит несколько ударов сердца. Ли Шиминь стоит все так же лицом к люку, не шевелясь. Словно боясь поверить в услышанное.
– Эй, – произношу я снова.
Он медленно поворачивается, цепь шуршит по ткани комбинезона. Над намордником и ошейником распахиваются глаза – словно распускаются два цветка, влажные, переливающиеся радужными бликами. Он будто всю жизнь провел в черно-белом мире и теперь впервые увидел краски.
У меня вырывается смешок. Я вытираю кровь под носом.
– Сюрприз!
Он, пошатываясь, движется ко мне, ступая легче, чем раньше. Моя ухмылка гаснет. Обнаженная нежность в его глазах приковывает меня к месту.
Видеть и чувствовать, что парень вроде него может испытывать иные эмоции, кроме разнообразных вариаций гнева, – ошеломительно. Я вынуждена напомнить себе, что те же самые глаза взирали на меня в другой реальности – яростные, красные, налитые жаждой крови. Он виновен. Его приговорили за дело. Насчет него не заблуждались. Я точно это знаю. Я побывала в пылающих, заходящихся криком глубинах его разума.
И все же я не могу отвести взгляд.
Я протягиваю ему руку поверх спинки своего кресла, сама не понимая, почему это делаю.
Взяв мою руку, он вздрагивает, и эта дрожь передается мне, прокатывается глубоко внутрь и пускает корни.
Мы сплетаем пальцы намного более бережно, чем в тот момент, когда пытались убить друг друга.
– Так-так, – уперев руки в бока, произносит Сыма И с большого экрана в белой переговорной комнате. – Интересное развитие событий.
Краем глаза вижу, как солдат со скрежетом расстегивает на Ли Шимине намордник, который сползает с его лица, оставляя багровые вмятины в поразительно густой щетине, – у мужчин хань растительность на лице не такая богатая. Я замечаю на его щеке тюремную татуировку – иероглиф «заключенный»
Промельк оранжевого – это Ли Шиминь хватает солдата за воротник.
