Не снимая шубу и сапоги, я встала на пороге гостиной. Вадим осекся. Свекровь и Нинель смотрели на меня, с трудом скрывая насмешку и легкое презрение. Ритка в силу возраста, скорее всего, не до конца понимала, о чем именно речь. Но я уловила в ее взгляде непонимание и обиду.
И если я сейчас проглочу такое к себе отношение и не дам решительного отпора, она на всю жизнь впитает модель поведения матери. Будет держаться за одни и те же штаны, всеми силами сохраняя никчемные отношения. Так же будет глотать обиды и делать вид, будто ничего особенного не происходит.
— Вадим, — сказала я спокойно, — выйдем, поговорим.
— Чо? — уставился он на меня.
— Не «чо», а «что», — ответила я еще спокойнее, — нам надо поговорить. И думаю, лучше с глазу на глаз.
— Ой! — подскочила свекровь. — Да ты проходи, Альбина! У нас тут стол, гости, только тебя ждали! Давай, снимай шубу и проходи.
— Мама, — Ритка тоже вскочила и взяла со стола большой красный кошелек с переливающейся картинкой на обложке, — смотри, какое портмоне папа подарил бабушке. вот так поворачиваешь — девушка с открытыми глазами, а так с закрытыми. Нравится?
Стол у свекрови, как всегда, был впечатляющим — жареная утка, салаты, фрукты, болгарское вино. И портмоне, привезенное из заграничного рейса в подарок матери, выглядело сногсшибательно.
Но я продолжала выразительно смотреть на Вадима:
— Пойдем, — мотнула я головой в сторону входной двери, — бить не буду, обещаю.
И он, наконец, нехотя поднялся:
— Ладно, пойдем. Поговорить ей надо, видите ли.
В дверях мы столкнулись с гостями, возвращавшимися с перекура. Вышли в подъезд.
— Фу, надымили, — замахал рукой перед носом Вадим, — куряки — черные сраки!
Мы встали у подоконника.
— Послушай, я тебя не держу. И развод готова подписать когда угодно. Хоть сейчас. Хотя сейчас там, наверно, закрыто. Но я завтра же с работы отпрошусь и сходим, подадим заявление.
Взглянув на Вадима, я поняла, что означает выражение «глаза на лоб полезли», и усмехнулась. А как ты думал? Я ведь не Альбина. Это она держалась за такого мужа. Ячейка общества, семейные устои и все в этом духе. Наверняка утешала себя общеизвестным «хоть такой, да мой». Только неужели она не видела, что Вадим вовсе не её?
— Можешь остаться жить у нас, — продолжала я, — если тебе так удобнее. Дед и Валентина Николаевна занимаются хозяйством, всегда накормят, приберутся, постирают. Валяйся себе на диване перед телевизором да жди очередного рейса. Для Ритки лучше будет, если папа рядом останется. Но если хочешь отдельно — переходи жить на Шошина.
— Да я к Тоньке поеду в деревню, — вдруг сказал он, — раз уж свободен теперь.
— К какой Тоньке? В какую деревню? — опешила я. Значит, все же есть какая-то баба?
— Мы с Тонькой со школы мечтали пожениться, — продолжал удивлять меня Вадим, — а потом мама вышла замуж, и мы уехали в город.
— Подожди, так может Тонька уже сто раз замуж вышла.
— Нет, — покачал головой Вадим, — я когда на грузовике работал, узнавал через знакомых мужиков. Одна она, меня ждет.
Я смотрела на него во все глаза.
— Да что ж ты такой дурак-то? Тебя жена за ухо водила, а ты молча ходил следом! Извини, конечно, но как осел на веревочке! Как будто нельзя своими мозгами жить. Ты хотел в море. Но жена сказала «нельзя», и остался на берегу. Ты хотел получить новую квартиру, но жена сказала «нет», и ты промолчал. Ты любишь другую женщину, но продолжаешь жить с нелюбимой. Да ты и пил поэтому! Потому что не жил так, как тебе хотелось!
— Да, — кивнул Вадим, — ты права.
— А почему? Ты что, совсем себя не любил?
— Потому что так проще, — пожал он плечами, — зачем сопротивляться, если ты орать начнешь, нервы мотать. Это сейчас ты стала другая. А раньше — попробовал бы я что-то сказать!
— Вадим, я тебе желаю счастья, — сказала я с чувством, — можешь привозить свою Тоньку и жить с ней на Шошина — слова не скажу. У меня одна просьба — давай сделаем так, чтобы Ритка развода не заметила. Она ведь любит тебя до умопомрачения. Сколько раз просила не разводиться. А тут мы возьмем и объявим…
— Да я не против, она же моя дочь. Я и приходить к ней буду, и она ко мне пусть приходит. И не надо ей ничего говорить. Просто я то в рейсе, то в деревне, то в командировке. А то просто живу на Шошина, потому что мне так удобнее. Так долго можно продержаться.
— Согласна! Будем продолжать создавать видимость семьи. А то, что тебя подолгу нет дома — так ты правильно сказал. Объясним ей, что папа то в рейсе, то в командировке…
— Ну и все, договорились, — у Вадима даже взгляд просветлел. Небось, переживает только об одном — чтобы я не передумала. — А сейчас пойдем за стол. Я проголодался — ужас.
— Да я тоже проголодалась после работы, — мы уже поднимались к квартире свекрови, — только скажем Ритке, что ты был наказан, ладно? Не хочу, чтобы ее маму безнаказанно унижали.
— Хорошо, скажем, что меня в наказание лишили права пить вино за столом.
— Отлично, — засмеялась я.
Домой мы вернулись поздно вечером, уставшие, с одним лишь желанием — помыться и лечь спать. Однако, отдохнуть нам не дали.
В зале появились дед и Валентина Николаевна.
