Ты понимаешь? Понимаешь?! Мою жизнь навсегда связали с этой войной и официально объявили меня врагом всего мира, потому что я в этой войне участвовал! Потому что я — железный! Я был в ярости. И подобных мне были сотни. Из железных сделали козлов отпущения, свалив на нас всю ответственность, и приняли решение уничтожить, дабы конфликт не повторился.
«Нам не сломать эти стены. Нам не выбраться отсюда», — поймал я себя на мысли в тот момент, когда какой-то газ заполнял пространство. Я почти сразу отключился.
Убивали таких, как мы, не менее «нежным» способом: ставили на колени, руки и хвосты заковывали в специальные цепи (они из того же сплава), сзади стоял палач. У того в руке была штука, похожая на плохо сделанную искусственную руку с восемью пальцами. Она обхватывала ими позвоночник (обычному человеку эта штука раздробила бы кость), а палач, используя свою физическую силу, вырывал его и поднимал над собой, дабы толпа любовалась и ликовала. Да, казнь была публичной. Тело тут же обмякало и безвольно повисало на цепях. Уже мёртвого железного цепи автоматически отпускали, а палач пинал его в спину. Труп падал к ногам людей, и те били безжизненное тело и матерились. Это семьи тех, что погибли от наших рук.
Втайне от простых людей какое-то количество из нас не было убито, а находилось в подземной тюрьме. Тут уж не знаю, какой из этих двух частей железных повезло больше: убитым или пленённым. Тюрьма по размерам как небольшой город, а камеры для заключённых железных называли «дырами», ну, потому что, это правда были дыры. «Камеры» для заключённых бурили вглубь земли до сотни метров, и на середине «дыры» было что-то вроде пьедестала, доходящего до самого дна. По кругу от него было пустое пространство в несколько метров, поэтому до круглых стен «дыры» даже при всём желании никак не дотянуться ни хвостами, ни тем более допрыгнуть, а если и попробуешь — упадёшь глубоко на дно. На самом же пьедестале железного ставили на колени, заковывали в цепи, крепящиеся к колоннам, и больше никуда его не выпускали. Всё вокруг железного было из этого долбанного сплава. Выбраться невозможно.
Я был в цепях. Это не могло не бесить. Первое время я кричал, орал матом на своих «охранников», плевался в них, звенел цепями в попытках освободиться. В глазах наверняка отражались бешенство и боль. А били эти надзиратели отменно. Умели доставить удовольствие мазохисту, скажем прямо. Уже потом до меня дошло, что брыкаться бесполезно, а сплав этих цепей никогда не заржавеет. Иногда по ночам я слышал, как в соседних отсеках воют или безумно смеются другие железные. Их регулярно пытали или ставили на них эксперименты. «Сосед» справа даже пытался всячески подкупить охранников, в конце концов, предлагая им собственное тело в качестве платы, как единственную доступную с его стороны валюту. Продавался им за сигареты, если не ошибаюсь. Казалось бы, железным дальше сходить с ума уже некуда. Нет, это не предел, но это я узнал уже потом.
Таким образом, прошло десять лет. Десять лет в цепях. Десять грёбаных лет унижений, боли, запаха запёкшейся крови, чужих насмешек и оскорблений. Регенерировать давали только в том случае, если я уже небо в алмазах видел. Я сходил с ума всё больше. Довольно часто приходилось наблюдать свои вырванные рёбра, растёкшиеся по бетонному полу органы, а всего себя — в собственной рвоте и крови. Издевательства и пытки — неотъемлемая часть нашей новой жизни, как часть терапии и как способ некоторых надзирателей выплеснуть свои эмоции, такие как: обида, ненависть, отвращение, и дать волю убогой фантазии. Им не разрешали только убивать нас. Зря. Я бы с радостью…
— Он уже заебал пиздеть сам с собой! — фыркнул некто раздражённо, и от этого я словно пришёл в себя, дёрнувшись. О, так я всё это вслух говорил?
— Он хотя бы спокойнее других. Или хочешь послушать гневную речь о том, какое ты дерьмо?
— От дерьма слышу!
— Вот и не возмущайся, — не обиделся второй надзиратель, будучи более лояльным по отношению ко мне. Мило с его стороны.
Обычные будни, в целом. Но я и не думал, что спустя всего пару секунд после их разговора произойдёт что-то из ряда вон. Только что, над дверью, в десяти метрах от меня, загорелась красная лампа и раздался громкий гул сирены. Впервые такое вижу. Что-то пошло не так?
Цепи слетели с запястий и хвостов. Я заворожено смотрю на свои руки, пытаясь ими шевелить. Это шутка такая, да? Я наверняка в бреду, а меня просто вновь пытает какой-нибудь урод со скучной фантазией, верно? Я ведь только что вслух толкал речь о своей жизни, так почему бы этой ситуации не быть очередным глюком моего больного сознания?
Слышу, как другие железные уже бегут на своих надзирателей, хохоча. Затем из соседних «дыр» доносятся крики, вопли, чавканье и треск костей. Мои же надзиратели судорожно жмут на кнопку, которая открывала тяжелую дверь, дабы попасть в лифт. Они не были напуганы. Они были в ужасе.
