Что они станут делать тогда?
Стою в дверном проеме в каких-нибудь трех шагах от завтракающих охранников – зыбкая, полупрозрачная тень в плаще-невидимке. Из-под плаща охранники выглядят искривленными, словно детский рисунок карандашом. Для них это еще один мрачный нудный день шестимесячной смены. Они считают часы до того момента, когда смогут провести обязательные тридцать минут в ультрафиолетовых кроватях, чтобы получить свой витамин Д, а потом выкурить сигарету в общей комнате и посмотреть порноопыты в своих головизорах. Толстый серый с бульдожьей шеей принюхивается. На нем черный мундир группы тактического реагирования. Он должен быть ищейкой, но мы не могли направлять сюда специалистов. Они нужны на фронте.
– Что-то здесь пахнет мокрой псиной, а? – ворчит он.
– Начальник тюрьмы больше не выпускает свою собачонку из комнаты.
– Кто-то должен пристрелить эту несчастную маленькую засранку из милосердия. Она пахнет так, словно ее вывернули наизнанку.
Один из охранников оценивающе смотрит на содержимое своей миски.
– А по мне, так воняет гнилыми водорослями.
Мужчина в черном снова принюхивается:
– Это определенно собака.
– Извиняюсь. Это всего лишь я, – говорит Севро.
Охранник разворачивается на стуле в ту сторону, откуда раздается голос. Если взглянуть на нас мельком, то может показаться, что это просто рябит в глазах или начинается мигрень, но охранник сосредоточивается и видит нас такими, какие мы есть. Его потрескавшиеся губы приоткрываются не более чем на ширину пальца, и тут два паучьих заряда попадают ему в шею.
Шквал дуновений – и дюжина зарядов вонзается в плоть полудюжины мужчин, пытающихся подняться со своих мест. Мы деактивируем плащи-невидимки и захватываем пост, сваливая охранников в угол. Завтра в это время у них будет адская головная боль, они могут ослепнуть на несколько дней, но выживут.
– Шесть – три, – говорит мне Севро.
Крошка и Александр остаются встречать гостей, на случай если поднимется тревога. Остальные устремляются на уровень «омега».
Большинство обитателей тюрьмы отбывают наказание на уровнях выше этого. Там расположены общие камеры, и заключенные каждый день работают бригадами с шести до шести, вручную сортируя мусор, всосанный шлангами, для переработки или сжигания. В честной повседневной работе есть здравость. Уж я-то знаю.
Но здесь, на уровне «омега», те, кто был осужден республиканским судом за преступления против человечества, томятся в одиночных камерах и никогда не видят другого лица. Никогда не слышат другого голоса. Не ощущают ничего, кроме прикосновения холодного металла. Им дают воду и протеиновый гель из водорослей через трубку в стене и позволяют тренироваться в общей зоне по пятнадцать минут через день. Но тренируются они тоже одни. Рядом нет заключенных, с которыми можно было бы разделить бремя одиночества. Вокруг пустой гулкий мавзолей: ни души, только ряд безликих тюремных дверей – ни окошка, ни щелочки, ни ключа. Я слышал, что иногда охранники включают голографическую запись в центре этажа, но там транслируются лишь моменты триумфа республики.
Может, республика и выше убийства узников, но ее мораль не лишена зубов. Мустанг совсем не это имела в виду, когда отменяла смертную казнь, но Публий Караваль блокировал все резолюции о тюремной реформе на протяжении последних шести лет. Как поговаривают, потому, что он обязан политическим спонсорам. Я же подозреваю, что он потерял по вине золотых больше, чем признает. Со своей стороны, я с ним согласен. Эти люди решили поставить себя над своими собратьями. Ну так пусть будут отделены от них. Навсегда.
Большинство моих врагов лежит в земле. Остальных я отправил сюда. Некоторые из этих камер занимают скелеты, наперсники Шакала. Жаль, мы не смогли бросить Лилат в эту яму, вместо того чтобы дарить ей легкий выход, стреляя по ее штурмовику, пока тот не врезался в поверхность Луны. И теперь, придя сюда, чтобы освободить преступника, я думаю: не становлюсь ли я тем самым предателем, о котором трезвонят в новостях?
Мы останавливаемся у двери камеры.
– Все будут хорошо себя вести?
– А сам-то ты, босс? – усмехается Клоун. – В прошлый раз ты чуть не отрубил ему голову.
– Чуть, – говорю я.
Вид этого золотого в темном зале в ту ночь на Луне, его лицо без маски, залитое кровью упырей, – все это до сих пор стоит у меня перед глазами. Иногда я просыпаюсь, и мне кажется, что он караулит под дверью, ожидая момента войти. Войти и убить мою семью.
– Севро, ты собираешься вести себя цивилизованно?
Севро пожимает плечами:
– Ну типа того.
