Он живет в вымышленном мире, придерживаясь морального кодекса, оправдывающего убийство правительницы и отказ от Сообщества. Но я знаю истинную причину такого поведения: правительница позволила Шакалу убить его семью. Ханжеская мораль появилась намного позже. Этот благородный Рыцарь Зари защищает прежде всего собственные интересы. А теперь, поскольку он не верит никому из золотых, у него появилась идея раздразнить хозяев дома, чтобы они захотели прибегнуть к нашим услугам. Нет бы смирить свою гордость и, подобно мне, присмотреться к этим людям, понять, искренне ли здешнее гостеприимство.
Он мало верит в наш цвет. А я теряю веру в него самого.
Вообще-то, я чувствую себя маленьким мерзавцем, думая так о Кассии. Каковы бы ни были его мотивы, я знаю, что он искренне любит меня. Невозможно позабыть о тех ночах, когда мы слушали музыку в комнате отдыха «Архимеда» и он засыпал с бокалом в руке. Нельзя отмахнуться и от той теплой, щемящей нежности, которую я испытывал к нему всякий раз, когда мы с Питой помогали ему добраться до койки, – порой он был настолько пьян, что не мог устоять на ногах, но при этом бормотал имя Виргинии.
– Я скучаю по дому, – говорю я в попытке найти общий язык и ослабить растущее напряжение последних месяцев, возникшее между нами еще до «Виндабоны».
– По Марсу? – спрашивает он, и я понимаю, что он имеет в виду Луну.
И я действительно скучаю по ней, по библиотекам, по Эсквилинским садам, по теплому взгляду Айи, по одобрению бабушки, каким бы строгим и редким оно ни было, по любви родителей. Но больше всего мне не хватает возможности сидеть на солнце с закрытыми глазами и слушать пение пахельбеля в ветвях. На Луне я пребывал в покое. Там я чувствовал себя в безопасности.
– Я думаю про «Архи». Я никогда прежде не скучал по нему. Два дня на Церере. Три на Лакримозе…
– «Архимед» – отличный корабль, – говорит он. – Я бы отдал два года, чтобы очутиться сейчас в комнате отдыха со стаканом виски и хорошим концертом на голографическом проекторе.
– И играть в шахматы?
– В карачи, – поправляет он. – В шахматы мы играли весь прошлый год.
– Скорее уж я весь прошлый год учил тебя играть.
Кассий закатывает глаза:
– Он выиграл пять партий подряд и вдруг сделался Арасту во плоти.
– Семь, мой дорогой. Но я уступлю и позволю тебе сыграть в карачи, несмотря на то что в этой игре можно обойтись без математических навыков и вообще не включать голову.
– Зато в ней пригодится понимание людей, Кастор. Это называется «интуиция».
Я кривлюсь:
– У меня одно условие: слушать будем не Вагнера, а Вивальди.
– Любезнейший, ты что, смерти моей хочешь? Ты же знаешь, что я терпеть не могу Вивальди. – Он смеется. – Хотя какая разница! Мы все равно не услышим ни единой ноты из-за нытья Питы насчет иммерсивных игр или о том, что сейчас не ее очередь готовить.
Мы улыбаемся друг другу, предаваясь фантазии о том, что когда-то казалось таким банальным, а теперь видится ностальгическим и невозможным.
– Эй, не смотри так сентиментально! – восклицает Кассий. – Мы вернемся на «Архи» с ворчащей Питой на буксире. Будем вместе пить виски и жечь темную материю, как только все это уладится.
Мы оба знаем, что он не в силах выполнить это обещание.
Печаль в его глазах говорит, что и он понимает: в наших отношениях что-то ломается и никто из нас не знает, как это остановить. Даже покинув Ио, мы никогда не сможем вернуться к прежнему, к тому уединенному миру, который мы разделяли. Я перерос этот мир. Я перерос даже Кассия.
Меня отправляют в мою комнату переодеться к ужину с семьей Раа. Эта комната, подобно всем прочим на Ио, обустроена со знанием энергии геометрических форм. Она представляет собой идеальный квадрат, без всякого фривольного комфорта и без мебели, не считая тонкого тюфяка для сна на небольшом возвышении. Маленькое окно выходит в густую тьму ночи почти в миллиарде километров от Солнца. Я снимаю халат и стою голым перед окном, прижавшись к нему носом, ощущая холод камня обнаженной кожей, и представляю, будто плыву в прохладных водах озера Силена. Интересно, поднимается ли сейчас ребенок Жнеца по каменным ступеням, ведущим от берега к усадьбе Силена, где ожидают его родители? Греются ли они у костровой чаши? Спит ли он в той комнате, где в детстве спал я и где в свое время ночевали все представители семейства Луна, начиная с детей Силениуса? Меня переполняет глубокий гнев, но я сталкиваю его в пустоту.
В комнате стоит тишина.
Не деловая тишина космоса, в которой гудят очистители воздуха и чувствуется дрожание двигателей сквозь металл. Это тишина камня и тишина тьмы, простирающейся над невидимым, бесконечным, застывшим пейзажем. Пещерная, чуждая тишина.
Те члены экипажа на «Виндабоне», должно быть, уже мертвы. Это единственная милость, на которую можно надеяться. Долго ли они мучились?
