– Иногда. – Она самодовольно улыбается. – Ты действительно немного похож на игрушку. Эти волосы и славные маленькие конечности…
– Славные?
– Славные. И нос у тебя был сломан лишь недавно. Твои глаза настоящие? – Она подается ко мне. – Ты не ваял их, как какой-нибудь эльфик из центра?
Я не удостаиваю этот вопрос ответом.
– Ты не собираешься уходить, верно?
– С чего бы вдруг? Все заняты подготовкой к ужину. Мне скучно. Ты меня развлекаешь.
– Ну тогда ладно.
Я сбрасываю халат на пол, намереваясь смутить ее. Серафина не отводит взгляда. Она внимательно изучает меня.
– У тебя больше шрамов, чем бывает у эльфиков, – говорит она мгновение спустя.
– Потому что я не эльфик.
К моему удивлению, она смеется и принимается считать мои шрамы, пока не находит один любопытный. Это длинный тонкий шрам, наподобие ожерелья вокруг шеи.
– Кто наградил тебя вот этим?
Ее бледные пальцы скользят по шраму, и я, хоть это и невозможно, слышу завывание ветра за окном. И в тамошнем мраке, и в моем сознании таится он, зверь Жнеца, демон моего детства. Я инстинктивно снова натягиваю халат и опускаюсь на пол. У нее вдруг делается виноватый вид.
– Мне оставил его один человек, когда я был юн, – говорю я, коря себя за утрату контроля над памятью. Некоторые демоны не уходят никогда. Бабушка хотела удалить этот шрам лазером. Я уговорил ее сохранить его.
Серафина садится рядом со мной на пол.
– Любовник?
– Нет.
– Ты убил его за это? За то, что он причинил тебе боль?
Я качаю головой.
– Почему же?
– Как я уже сказал, я был юн. Он – нет.
– Ты нашел и убил его позднее? Ты уже мужчина.
– Нет.
– Почему? Если он причинил тебе боль и остался в живых, он твой господин. Вот почему я убила того вождя черных, который победил меня на «Виндабоне».
– Это в прошлом. Прошлое не определяет меня, – повторяю я слова Кассия, будто свои собственные. Сколько раз он говорил мне это? Сколько раз у меня не получалось ему поверить?
– Глупый гахья. – Она постукивает меня по лбу. – Ничто не проходит бесследно. Все, что было, есть и сейчас. Этот шрам – история твоего подчинения. Убей человека, оставившего тебе его, и это станет историей твоего освобождения.
– Тебя отец этому научил? – говорю я, рассердившись, что она поучает меня.
Она слышит мой обвиняющий тон, и ее глаза делаются холодными и жесткими.
Я вдруг осознаю разницу между нами. Мы оба из правящих домов, но она, в отличие от меня, солдат. Она выросла в гладиаторских академиях в окружении мускулистых убийц, на луне, которая разрушит твою ДНК, если ты выйдешь наружу без высокоуровневой радиационной защиты толщиной как минимум три сантиметра. Эта девушка носит шрам, полученный в училище Ио, самом жестоком из всех. Его курсанты не убивают так часто, как марсиане, и не насилуют так много, как венерианцы, но игры могут длиться годами при температуре, от которой кровь застывает, прежде чем из раны прольется хоть капля.
А что делал я всю свою жизнь, кроме того, что читал и спасался бегством? Я вдруг чувствую, что собственная подначка обернулась против меня. Как будто я собака, лающая на волка, и тот отлично знает, что я не из леса, но позволяет мне лаять, потому что его это забавляет.
– Извини, – осторожно говорю я.
– Прощаю, – отвечает она. – Да, отец учил меня, что именно благодаря шрамам наши предки способны были придавать форму планетам. Мы золотые, и потому рождаемся настолько совершенными, насколько это возможно. Наш долг – принять шрамы, полученные вследствие нашего выбора, принять и помнить наши ошибки, иначе мы будем жить, веря в собственный миф. – Она улыбается своим мыслям. – Отец говорит, что человек, верящий в собственный миф, подобен пьяному, думающему, что может танцевать на лезвии бритвы.
Улыбка исчезает, – вероятно, она вспоминает лицо отца, когда ее брат уводил его прочь. И я отчетливо вижу, что в душе этой девушки идет настоящая война. И смягчаюсь, потому что чувствую внутри себя отголоски той же войны.
– Ты считаешь меня безнравственной, – тихо произносит она. Ее взгляд прикован к окну. – Предать собственного отца…
Почему ей не все равно?
– Семья – это… сложно.
– Да. Это так.
Воцаряется молчание, и между нами возникает понимание, выходящее за рамки слов.
– Ты странный, – говорит она в конце концов. – Твой друг – убийца. А вот в тебе есть мягкость.
– Я не мягкий!
Я вдруг осознаю, что она совсем рядом. Как остро я ощущаю близость ее тела… Пространство между нами вибрирует и искажается от только что проснувшихся неведомых сил, необузданных и пугающих. Я чувствую жар ее дыхания, вижу холодные лепестки губ и одинокий огонь в темных глазах, который может притянуть меня и поглотить. Я готов к этому, и моя готовность страшит меня больше, чем семья Раа. Даже больше, чем смерть, – а что еще меня ожидает, если Серафина узнает мою фамилию?
Она тоже ощущает напряжение между нами и разрушает его, отвернувшись.
– Марий говорит, что вы шпионы. Что ты не случайно меня нашел.
– Кажется, ты не слишком полагаешься на мнение Мария.
– Он змей, но не дурак.
– Меня больше волнует, что считаешь ты.
Серафина задумывается:
