– Божественное зрелище, Дэрроу! – Он смотрит на упырей с улыбкой. – На свете нет более великолепной банды дьяволов. Как вы прорубили себе путь – словно падшие серафимы среди смертных людей!
Ко мне, хромая, подходит Севро. Его левая рука неестественно согнута в локте, а в трещинах брони виднеется обугленная плоть. Я осматриваю уцелевших упырей и с нехорошим предчувствием понимаю, что Крошки и Клоуна нигде не видно. Тракса сидит, прислонившись к подпорной стене, а Безъязыкий оказывает ей первую помощь. Один лишь Александр невредим. Его робоскафандр превратился в груду дымящихся обломков, однако, освободившись от них, сам он выглядит почти элегантно посреди этой бойни, и лишь по глазам можно понять, что нервы его на пределе.
– Александр…
– Да, сэр!
– Вызови «Несс» и удерживайте крышу. – Я разворачиваюсь и хромаю к бронированной двери, ведущей с посадочной площадки в башню. – Севро, Аполлоний, за мной!
Я просыпаюсь от беспокойного сна, и мне кажется, что сейчас я увижу Кассия, который стоит в дверном проеме и спрашивает, не мучают ли меня опять ночные страхи. Но Кассия больше нет. Я медленно воскрешаю в памяти происшедшее, и в какой-то момент воспоминания обрушиваются на меня.
Вдруг понимаю, что в комнате кто-то есть. У окна стоит пожилой бурый. Я слишком устал, чтобы пугаться. Его глаза цвета древесной коры поблескивают из-под густых бровей. Он смотрит на меня с улыбкой и глубоким уважением:
– Господин Луна, прошу прощения, что помешал вашему отдыху. Но вас ждут.
– Кто?
– Друг.
Серафина? Бурый проходит мимо моего тюфяка, стараясь не наступить на ткань, и рисует на стене странный символ. Стена еле слышно рокочет и раздвигается, открывая тайный проход, через который, похоже, он и вошел. Я колеблюсь: а вдруг это ловушка? Бурый нетерпеливо машет рукой:
– Идемте, господин, идемте. Она ждет.
Я молча следую за ним по тоннелям. Он ведет меня через тьму, пока мы не добираемся до другой стены. Он снова рисует символ, и стена расступается. Бурый проводит меня в гостиную и закрывает за нами проход. Потом указывает на шелковые подушки на полу перед очагом.
– Подождите здесь, господин. Подать вам что-нибудь?
– Чай, если можно, – говорю я машинально. Потом осознаю, что голоден. – И еду. Любую. – (Бурый кланяется и хромает прочь.) – Извините, сенешаль, как вас зовут?
– Арука, – негромко отвечает он.
– Спасибо, Арука. – Я склоняю голову на манер жителей окраины.
Слуга снова кланяется и оставляет меня одного.
Эта комната больше любой другой отражает доцветное наследие Раа. Она выглядит традиционно и аскетически, но в ее отделке использовано дерево. Маты-татами, сплетенные из бледной травы игуса, тянутся до ряда окон, что выходят на стылые пустоши. Каменный потолок поддерживают целые стволы деревьев, окрашенные в теплый медовый цвет. В отделанной кипарисом токономе – приподнятой над полом нише – растет маленькое дерево, и в воздухе висит поддерживаемый гравиколодцем меч. Мое внимание привлекает единственная необычная деталь комнаты: большое старое пианино, сделанное из сердцевины дерева. Это настоящее чудо. Конечно, на Церере и некоторых астероидных базах есть пианино покрупнее, но то дешевые пластиковые синтезаторы. Дерево для этого инструмента, должно быть, привезли с Ганимеда или Каллисто.
Я провожу рукой по клавишам. Я ошибся. Пианино очень старое. Возможно, даже старше Сообщества. В крышку над клавишами врезаны две золотые буквы S. Мои руки скользят по волнистому узору полированной древесины. Я закрываю глаза и будто чувствую на лице энергию, взрастившую это дерево, будто снова слышу пение птиц в небе. Десять лет спустя они поют, словно это было вчера… Мимолетное воспоминание, не дольше вспышки спички, всплывает из глубин моего разума. Ощущение, запах чего-то утраченного.
Я просто тоскую по дому? Или это нечто большее?
– Ты умеешь играть? – раздается женский голос.
Я поворачиваюсь и вижу, что в комнату, шаркая, входит мать Ромула Гея. Ее спина сгорблена, плечи опущены. Она и в молодости, наверное, была худощавой. Запястья у нее хрупкие, как ножки бокалов, а кожа бледная, как бумага, и испещрена венами, словно голубой сыр. Кажется, будто рухнуть на пол и разбиться ей мешает лишь тонкая деревянная трость и ручища сопровождающего ее здоровяка-черного. Гея цепляется за него, будто за старого друга. Черный стар, как и она. Сгорбленный сивый голем с внимательными глазами-жуками, зарывшимися в складки древнего лица. Его голова – валун. Уши изломаны и заострены на кончиках. В мочках ушей – золотые диски размером с куриное яйцо, с изображением мечущего молнии дракона. Длинная, нестриженая седая борода, спускающаяся на серый скорсьют, заправлена за пояс.
– Нет, – отвечаю я. – Я так и не научился.
– Дитя Гипериона, чуждое музыке? Какое преступление! Но ты, должно быть, был очень занятым ребенком. Несомненно, твоя бабушка учила тебя алхимии превращения лун в стекло. Или это была прерогатива твоего наставника?
Маска старческого слабоумия, которую она носит в присутствии семьи, исчезла. Любопытно.
